Книга Как выжить в книжном клубе, страница 14 – Виктория Дауд

Обеденный стол орехового дерева отражал наши вытянутые лица. В отблесках столового серебра, фарфора и хрусталя светились темные надежды. Вино переливалось в острых гранях бокалов фиолетовым лакричным светом. Наши губы постепенно окрашивались в багряно-черный, и в воздухе зрело привычное ощущение беды. Вроде бы ничего необычного, поскольку подобное настроение пронизывало каждую встречу книжного клуба, и все же предупреждающие знаки были налицо. Я никогда не теряю бдительности в окружении родных и друзей. Любая мелочь может оказаться критически важной, в некоторых случаях даже спасти от смерти.

Пронзительно взвизгнул дверной звонок. Старый Ангел — не такой уж старый, сейчас говорят «средних лет», просто «старый Ангел» звучит интереснее — церемонно прошествовал к двери. Думаю, он выглядел старше своих лет благодаря скользящей походке, сутулости и смертельной бледности.

Объявление дворецкого о прибытии «мисс Каудейл» было встречено ядовитой смесью досады и ненависти. Мама пришла в восторг, а тетя Шарлотта и Мирабель скривились, словно им предложили часовой сеанс колонотерапии, или «драгоценного времени для себя», как предпочитает называть эту процедуру мама. Бриджет продолжала кормить собаку, тихонько приговаривая: «Кусочек Мистеру Трезвону, кусочек мамочке».

— Вот и Гадость пожаловала, — непринужденно заметила я.

Мама бросила на меня свой знаменитый материнский взгляд.

— Я уже просила тебя молчать, спасибо.

— В смысле, не говорить гадостей о Гадости?

Гадостью я окрестила мамину подругу Джой Каудейл, поскольку ее имя, означающее «радость», ей категорически не подходило. Лицо Джой напоминало смятый бумажный пакет, а в голове царила полная пустота. С самого раннего детства я помню, как она паразитировала на нас в Рождество, в дни рождения и в обычные дни. Она всегда цеплялась к маме со своим псевдоальтернативным образом жизни и стильным лукавым двуличием. «Жизнь — бесконечное странствие сквозь ландшафты судьбы, будь готова пройти по разным тропам».

Ее высказывания, совершенно не имеющие смысла, могли бы показаться безобидными, если бы не полное отсутствие энтузиазма и любви к жизни; точнее, к чужой жизни. Она стремилась жить так, как ей хочется, чего бы это ни стоило. Потребности или цели окружающих ее не трогали. Если свет прожекторов отклонялся, она поворачивала его на себя, и ее тень падала на наш путь.

Вот почему я прозвала ее Гадостью. Услышав обидное прозвище, она всякий раз смотрела на меня с такой же острой ненавистью, как в первый, и это действительно приносило в мир немного радости. По крайней мере, в мой. А потом обида и грусть возвращались.

Мамин день рождения я всегда считала священной датой. Этому научил меня папа. Через два года после его смерти Гадость сделала свой первый злобный выпад. Хотя мы с мамой остались вдвоем и были привязаны к моему школьному расписанию, в дни рождения мы все равно устраивали семейный обед. Честно говоря, это единственное, что нас по-настоящему сближало. Я зарезервировала столик в нашем обычном ресторанчике — тихом, недалеко от дома, без маминых хищных и мерзких подруг. Когда Гадость позвонила и спросила, планирует ли мама устроить вечеринку, я объяснила, что мы предпочитаем маленький семейный ритуал. Она меня поняла. Несмотря на все свои чакры и медитации, Гадость была очень понятлива. Она даже спросила, какой подарок хочет мама на день рождения. Я рассмеялась: чего только она не хочет — и сказала, что накопила на классную сумку, а помимо этого подойдет все: ароматические свечи, шарфик, косметика — ну как обычно.