Книга Запретная месть, страница 43 – Аймэ Уильямс

Я игнорирую выпад, останавливаясь в шаге от неё. Достаточно близко, чтобы почувствовать тепло, исходящее от кожи. Достаточно близко, чтобы уловить тонкие нотки её парфюма.

— Тебе не стоит так рисковать, — повторяю я, тише на этот раз; слова нагружены чем-то, чему я не могу дать названия.

Она издает смешок, качая головой.

— Энтони никогда не заподозрит…

Мойконтроль лопается, как перетянутая струна. Её слова обрываются, когда я тянусь к ней, не в силах сдерживаться ни секундой дольше. Руки смыкаются на её предплечьях, притягивая к себе и губы накрывают её с яростью, которая шокирует даже меня.

В этом поцелуе нет ничего сдержанного, ничего расчетливого. Это огонь и отчаяние, нужда и ярость, и она встречает всё это с равной силой.

Её пальцы зарываются в мои волосы, ногти восхитительно скребут по затылку, и низкий рык вырывается из моего горла, когда я прижимаю её спиной к столу Энтони. Край врезается ей в бедра, но, кажется, ей плевать — она лишь выгибается мне навстречу; её тихий, сбитый вздох мне в губы — единственное приглашение, которое мне нужно.

Я хватаю её за бедра, скользя руками вверх под шелк платья, наслаждаясь теплом кожи под ладонями. Бумаги хаотичным вихрем летят на пол, когда я поднимаю её на полированное дерево.

Её ноги обвивают мою талию с отчаянной поспешностью, притягивая ближе; тело льнет к моему, словно всегда там и было. Её запах — цветочный и слегка пряный — туманит рассудок, и я пропадаю.

— Скажи мне остановиться, — хриплю я, касаясь губами её уха, прежде чем спуститься к линии челюсти, пробуя на вкус солоноватость её кожи. Рот задерживается на горле, где пульс бьется как пойманная птица, и я покрываю влажными поцелуями её шею.

Ответ мгновенный — задыхающаяся команда, пронзающая меня насквозь.

— Не смей, — шепчет она; голос низкий и рваный, ногти впиваются в мои плечи. — Не смей, блядь, останавливаться.

Её слова пробуждают во мне зверя. Руки скользят выше, исследуя мягкие изгибы бедер, талии. Одним резким рывком я задираю платье, собирая ткань на бедрах и открывая её моим прикосновениям.

Твою мать. На ней нет белья. Вид её, растрепанной и ждущей, едва не сносит мне крышу.

Её руки лихорадочно работают над моей рубашкой, выдергивая её из брюк. Царапины от ногтей на голой коже посылают огонь по позвоночнику, и я стону, когда её ладони прижимаются к моей груди, исследуя меня с той же жаждой, что бурлит в моих венах.

Комната наполняется звуками нашего смешанного дыхания, быстрого и поверхностного, и шорохом поспешно сбрасываемой одежды. Её кожа под моими руками мягкая, невозможно теплая, и я не спеша изучаю каждый её дюйм, наслаждаясь тем, как она ахает, как телодвигается под моим.

Елена стонет и откидывает голову назад, что служит поощрением. Я задираю платье еще выше, прежде чем стащить его полностью, оставляя её совершенно нагой передо мной. Тело пылает возбуждением, а соски твердеют под моим взглядом еще сильнее.

Она издает дрожащий вздох, когда мои руки возвращаются к её груди. Выгибает спину, что приводит к непреднамеренному — но отнюдь не печальному — побочному эффекту: грудь еще плотнее ложится в мои ладони. Склонив голову, я осыпаю горячими влажными поцелуями её тело, начиная с грудины и двигаясь к левой груди.

— Марио, — скулит она.

Я проявляю милосердие, сначала обдавая дыханием чувствительный бугорок, прежде чем взять его в рот. Резкий контраст между прохладным воздухом кабинета Калабрезе и моим горячим ртом заставляет Елену вскрикнуть от удовольствия. Я одобрительно мычу в ответ; моя звериная часть хочет слышать именно это.