Книга Моя идеальная ошибка, страница 3 – Оливия Хейл

Это приятно. Правильно. Я знаю, как и что делать, несмотря на решение Мур и Антуана. Я рождена для этого.

Я танцую близ больших окон в глубине зала, где сквозь стекла льется солнце. Оно греет лицо. Я делаю пируэт⁴, и еще один — кручу быстрее, чем положено без разминки.

Подпрыгиваю, и в бедре вспыхивает боль. Я принимаю ее. Черт. Сломи меня. На этот раз я не отступаю. Если не суждено танцевать, не вижу смысла беречь суставы. Больше нет необходимости в осторожности, в том, чтобы экономить силы для вечернего спектакля.

Я не следую хореографии. Просто соединяю знакомые движения, которые знаю, как свои пять пальцев, и притупленная боль растворяется в отчаянии.

Музыки нет, но чудится, будто я все равно ее слышу, будто где-то на границе реальности плывет едва уловимая мелодия. Пара простых арабесков с бризе⁵, движения, вшитые в мышцы, в саму ткань тела.

Танцую быстрее. Ноги вытянуты, носки натянуты, руки напряжены, каждый мускул работает. Пот проступает на лбу из-за нарастающей в бедре боли. Ее невозможно игнорировать, выбросить из головы или запереть в ящике, где держу все хронические боли.

Но я не останавливаюсь.

Не когда тело молит прекратить. Не когда бедро словно охвачено пламенем. Может, вот в чем была ошибка. Я слушала, когда надо было идти вперед, сквозь боль. Толкать себя дальше.

Щеки мокрые, грудь болит, но я не останавливаюсь. Еще один пируэт и выброс ногой. И еще. И еще.

Острая, как нож, боль пронзает правое бедро, и я сбиваюсь на пол-оборота. Центр тяжести уходит, и я падаю на пол без малейшего намека на ту грацию, которую всегда велели сохранять.

Падение болезненно, но не так, как бедро. И нигде не горит так сильно, как внутри груди. Я провожу ладонью по щеке и понимаю, что плачу.

По пустому залу разносится звук тяжелых шагов, и чья-то рука ложится на мое плечо.

— Изабель? Ты в порядке?

Голос до боли знакомый. Я поднимаю голову и вижу мужчину в костюме, наклонившегося ко мне с серьезным выражением лица. Густые каштановые волосы коротко подстрижены, подбородок выбрит, а ореховые глаза смотрят строго. Уголки его глаз обрамлены парой тонких морщинок, а лоб парой линий, но они лишь добавляют благородства.

Сквозь боль меня пронзает удивление. Нет ни единой логичнойпричины, по которой он здесь. Почему его рука покоится на моем плече. Этот человек не из тех, кто просто появляетсягде попало. Он — один из самых влиятельных людей в городе. И по совместительству старший брат моей лучшей подруги, и старше на пятнадцать лет.

— Алек?

Мак притормаживает у Нью-Йоркской Академии Балета. Серое каменное здание в центре Манхэттена с посаженными по обе стороны от входа деревьями.

— Глушу или подождать? — спрашивает Мак.

Я хочу ответить «глуши». Судя по тому, с какими твердыми «нет» сталкивался мой ассистент всю последнюю неделю, не стоит расчитывать на долгие обсуждения.

— Жди, — бросаю я и выхожу из машины.

На ходу застегиваю пуговицы пиджака, вхожу в здание Танцевальной Академии и готовлюсь к бою.

Моя дочь — Уилла Харпер — захотела начать танцевать.

Новое увлечение, и после недели попыток записать ее в академию, которую ассистент считает лучшей в Нью-Йорке, мы так ни к чему и не пришли. Набор окончен, группы переполнены, и — если она новичок — придется ждать января, чтобы начать с остальными...