Книга Моя идеальная ошибка, страница 7 – Оливия Хейл

— Алек, — говорит она.

Я замираю.

— Да?

— Спасибо. Правда, — ее улыбка мягкая, спокойная, и глаза больше не блестят от слез. — Я очень это ценю.

Я прочищаю горло.

— Что угодно для подруги Конни.

Мы с Маком провожаем ее до холла Грейстоуна, помогая с велосипедом и рюкзаком.Смотрим, как двери лифта закрываются, и девушка исчезает из виду. Воспоминание о ее танце остается со мной, как и слезы. Образ, как Изабель плачет — оседает где-то глубоко, тяжело, как заноза, которую не вытащить.

В горле образуется ком, и я расстегиваю верхнюю пуговицу рубашки, ослабляя воротник. Непрактично, думаю я и знаю, что это правда. Но одно лишь знание не остановит притяжение.

Только когда машина отъезжает от Грейстоуна, я осознаю, что так и не поговорил с директором младших балетных групп о занятиях для дочери.

Я сижу на диване и смотрю на письмо, пришедшее несколько дней назад. Открыв конверт, так и оставила бумаги разложенными на двухместном диванчике, как затаившаяся и готовая к броску кобра.

Я знала, что этот момент наступит, просто не думала, что так скоро. Прошла всего неделя с тех пор, как я ушла из Академии с набитым рюкзаком, в котором были все вещи из шкафчика, и ноющей болью в бедре. Лед и отдых помогли унять боль, но теперь, когда я осталась без работы, травма — далеко не самая большая проблема.

Я живу в этой маленькой однокомнатной квартире уже шесть лет. Одной из немногих, что сдаются в субаренду Нью-Йорской Балетной труппе по девяностодевятилетним договорам. Напоминание о тех временах, когда богатые покровители искусства дарили балетным солистам доступное жилье в новостройках. Готова поспорить, имя заказчика Грейстоуна и по сей день красуется на золотистой табличке в холле Нью-Йорской Балетной Академии.

Когда попала в труппу, мне выделили это жилье с минимальной арендной платой. Шесть лет я платила за него то, что в масштабах Нью-Йорка даже арендой назвать трудно.

Надо было больше ценить, пока оно у меня было.

Телефон вибрирует на деревянной столешнице кофейного столика. Один раз. Второй. Третий. Семейный чат с младшими братьями и сестрами не умолкает все утро, что нередко. В отличие от моего молчания. Я никому не сказала, что меня списали. Просто забилась в маленький закуток с льготной арендой, из которого меня теперь выгоняют.

Даже почитать нормально не получается. Электронная книга лежит рядом с телефоном, нетронутая. Остается только один вопрос, заполняющий все пространство внутри меня. Что, черт возьми, теперь делать?

В дверь стучат и раздается голосок:

— Привет! Ты дома?

Я вздрагиваю. Кажется, это голос Конни. Но ведь она не живет в Грейстоуне с тех пор, как вышла замуж за злейшего врага, ставшего ее... судьбой.

На секунду даже хочется не открывать. Притвориться, что меня нет.

Но голос раздается снова:

— Изабель? У меня французские пончики!

— Иду! — я с усилием поднимаюсь с дивана и открываю дверь.

Конни — как лучик солнца в тусклом коридоре. Рыжие волосы собраны в хвост, щеки румяные от мороза.

Но улыбка гаснет, как только она видит меня.

— Ты в порядке?

— Не совсем.

— Черт, — говорит она, поднимая бумажный пакет. — Может, стоило взять больше пончиков?

— Сколько ты принесла?

— Три. Было четыре, но один я съела по дороге.

Я распахиваю дверь шире, пропуская Конни внутрь.