Книга Один неверный шаг, страница 129 – Оливия Хейл

Пустота.

Вот подходящее слово для того, как я жил раньше. И как буду жить снова, если она опять выскользнет из моих рук.

— Посмотри на это, — говорит Харпер. Мы идем вдоль Сены к тому месту, где вдали возвышается Эйфелева башня. Харпер останавливаетсяи указывает через реку на ряд лотков. — Там продают... искусство. Наверное.

— Скорее всего, репродукции. Пойдем, — мы переходим мост, и Харпер изучает различные предложения крошечного рынка. Взгляд цепляется за изображение винтажного автомобиля, написанное на тонком холсте. Похоже на «Феррари 250 GTO», одну из величайших машин, когда-либо созданных.

Харпер замечает мой интерес.

— Купи его, — шепчет она. — Я же знаю, что ты хочешь.

— Это профессиональное мнение как моего консультанта по искусству?

— Да. Думаю, за этим художником стоит понаблюдать.

— Его работа вырастет в цене?

— Да, — говорит она. — В сентиментальной ценности.

Мы уходим от лотка с двумя свернутыми в тубус принтами на холсте. Прогулка прекрасна — как и большинство вещей в Париже — и хаотична, и вообще такая, какой обычно бывает. Парапет вдоль Сены усыпан туристами и парижанами, наслаждающимися прекрасной погодой.

Эйфелева башня исчезает, когда мы приближаемся, спрятавшись за высокими зданиями вокруг. Седьмой округ старый и легендарный, и каменные строения здесь внушительны.

А потом сворачиваем за угол, и она появляется.

Величественная, заставляющая смотреть так высоко, что в шее начинает покалывать.

Харпер хватает меня за руку и тянет вперед. Я следую за ней, обожая эту сторону. Сторону, которая берет то, что хочет.

Я хочу, чтобы у Харпер было все, чего она только пожелает.

— Боже мой, — говорит она. — Посмотри на это. Она гораздо выше, чем я думала!

— Раньше она была самым высоким сооружением в мире, — говорю я. — Пока мы, нью-йоркцы, не испортили это, построив Крайслер-билдинг.

— Как грубо, — тихо произносит она.

— Ну, французы вроде как первыми все испортили, построив Эйфелеву башню и обойдя Монумент Вашингтона.

Мы останавливаемся на лужайке. Вокруг люди устраивают пикники, сидят на траве, пьют вино. Смеются.

Наслаждаются летним днем в Париже.

Я жду, пока Харпер насмотрится вволю, пока не повернется ко мне с восторгом в глазах. Затем притягиваю ее к себе.

— О, — выдыхает она. Понимание наполняет взгляд, и ресницы трепещут, прикрывая глаза.

Я целую ее. Прямо здесь, на фоне Эйфелевой башни, в лучах предзакатного солнца, в окружении сотен людей.

Мои губы ноют от сладости поцелуя. Та ноющая тоска, по которой скучал со времен последнегопоцелуя на кинопремьере. С того раза в потайной каморке.

Этот поцелуй другой. На виду у всех. Но такой же сладкий.

Я хочу целовать ее каждый день. Утром, днем и ночью.

Руки Харпер скользят вверх по моей рубашке, находя льняной воротник. Она вцепляется в него и тянет, словно желая, чтобы я был еще ближе.

Она восхитительна на вкус. Как белое вино, которое пили за ланчем, и мята от жевательной резинки. Ее мягкие губы движутся по моим, и когда ввожу язык в тепло ее рта, Харпер раскрывается навстречу, словно только этого и ждала.

— Еще одна парочка в Париже, — произносит кто-то неподалеку. Это британский голос, причем весьма раздраженный.

— Это город любви, — комментирует другой. — Не завидуй им.

— Да, но лизаться на публике?

— Они влюблены, — говорит второй голос. — Не будь ворчуном.