Книга Бывшие одноклассники. Училка для миллиардера, страница 57 – Саяна Горская

– Имею. Я знаю, что любовь порой причиняет боль. Она бывает сложной и неудобной. Я знаю, что она не всегда выходит с первого раза. Что иногда ты сам, своими же руками, рушишь то, что тебе дороже всего. И я знаю, каково это – смотреть в глаза человеку, который был твоим воздухом, и видеть в них… Пустоту. Или хуже – боль, причиной которой являешься ты сам. Я не прошу вас забыть, как я ошибался. И не прошу Юлю забыть. Я лишь хочу, чтобы она знала: я осознал. Я готов меняться. Я готов учиться любить её так, как ей нужно. Но для этого мне нужен… – сглатываю, сжимая руки в карманах в кулаки, – мне нужен шанс.

Молчание затягивается.

Я срываюсь, делаю шаг вперёд, почти умоляюще глядя в глаза Юлиной мамы.

– Таисия Валерьевна, я знаю, вы хотите оградить Юлю от боли. Хотите, чтобы она больше не плакала. И если бы я был уверен, что ей будет легче без меня, я бы ушёл. Но я… Я вижу, что ей больно. Больно так же, как мне. Я не знаю, смогу ли я загладить свою вину, но знаю одно – если я не попробую, то буду жалеть об этом до конца жизни.

Таисия Валерьевна вздыхает, медленно качает головой.

– Ты… Упрямый как баран, Ян.

Я слабо усмехаюсь.

– Знаменитое упрямство Петровых. Передаётся по наследству.

Таисия Валерьевна смотрит на меня долгим, выжидающим взглядом, словно взвешивает что-то в своей голове.

– Ты говоришь красиво, Ян. Но слова… Это всего лишь слова. Я видела Юлю после того, как она от тебя ушла. Видела, как она пыталась держаться, как улыбалась через силу, как упрямо делала вид, что всё в порядке. Но я её мать, понимаешь? Я знаю свою девочку. Я знаю, что творится у неё на душе.

Она с силой сжимает пальцы на букете, и я замечаю, как стремительно белеют костяшки.

Наверное, представляет на месте стеблей мою шею.

Не возражаю, что уж…

– Ты говоришь, что любишь её?

– Люблю, – выдавливаю на выдохе.

– Любовь – это не только потребность быть рядом, Ян. Это не про «брать». Это и про«отдавать». Бескорыстно, безвозмездно. Любить – это уметь заботиться, уметь быть рядом, даже когда сложно. А что сделал ты? Давил, требовал, тянул на себя, пока Юля не задохнулась. Ты не просто разбил ей сердце. Ты выжег в ней всё, что она тебе отдавала.

Каждое слово – новый гвоздь в крышку моего гроба.

А Таисия Валерьевна с безжалостностью судьи зачитывает мне смертный приговор, перечисляя все мои грехи.

Я молчу.

Потому что… Ну, что тут скажешь?

Виноват, ваша честь.

Она права. Чёрт возьми, права во всём.

– Таисия Валерьевна, я это понимаю. И хочу это исправить.

– А если поздно? Если ты уже всё сломал?

– Тогда я… Тогда я приму её решение. Если она действительно не захочет меня видеть, я уйду из её жизни и больше никогда в ней не появлюсь. Но мне нужно, чтобы она услышала меня. Услышала по-настоящему.

Таисия Валерьевна долго смотрит на меня. Её глаза тёмные, глубокие, и в них столько усталости и тревоги за дочь, что внутри у меня что-то сжимается и рвётся.

– Юля слишком добрая, – наконец говорит она, и голос её звучит тихо, задумчиво. – Она умеет прощать, даже когда не должна. И мне страшно, Ян, понимаешь? Страшно, что если она снова пустит тебя в свою жизнь, ты сделаешь ей ещё больнее.

– Я этого не допущу.

– Ты так уверен в себе. Но что, если ты не знаешь, как быть рядом с ней, не ломая её?

– Тогда я научусь. Я… Я быстро учусь. Не тупой. Вы наверняка назовёте это утверждение спорным, но…