Книга Девушка за границей, страница 22 – Эль Кеннеди

Глаза у нее смеются.

– Что ж, вышло определенно неловко.

По крайней мере, она способна воспринимать все с юмором.

– Несколько обескураживает, – соглашаюсь я. – И явно задает не лучший тон для остального вечера.

Она в ответ беззаботно смеется.

– Цыц, дорогая. Вечер будет шикарный.

– Что будешь пить? – спрашивает Ли.

– Белое вино? – честно говоря, я даже не задумывалась особенно,какой напиток предпочитаю, пока не оказалась по эту сторону Атлантики. Здесь мне законно можно пить алкоголь, а вино представляется самым безопасным вариантом.

– Рассчитывай свои силы, – с насмешкой оставляет свой комментарий Ивонн. – Ты же не хочешь слишком хорошо провести время.

Значит, вот как все будет.

Ивонн заказывает еще один «Эспрессо мартини», а Селеста – пинту пива. Вооружившись нашими заказами, Ли оставляет меня под прицелом двух неприкрыто изучающих женских взглядов.

– Ты, наверное, мало пьешь, да? – высказывает догадку Селеста. – В Америке ведь тебе нельзя по закону.

– Верно. Но еще у меня своего рода ПТСР, – неожиданно признаюсь я. – Не выношу запах пива и крепкого алкоголя. Меня подташнивать начинает. Слишком много всего этого было вокруг, когда я была ребенком.^[13]

– А почему? – спрашивает Селеста. – Родители-алкоголики?

Какая изящная формулировка. Видимо, ей, как и брату, свойственна бестактность.

Я качаю головой.

– Нет, ничего такого. Но папа раньше был тем еще тусовщиком. Положение обязывало.

Не уверена, почему я до сих пор говорю. Мне даже не хочется все это обсуждать. Но в пронзительном взгляде Селесты есть нечто особенное, то, что будто вынуждает слова снова и снова срываться с губ, а меня – утрачивать контроль за собственными инстинктами. Видимо, проявило себя мое неизлечимое стремление всем понравиться.

Селеста сощуривается.

– И что же это за положение такое?

– Нет, я хотела сказать… – Вот черт. Сама не знаю, что я хотела сказать. Я загнала себя в угол, а теперь отчаянно пытаюсь из него выбраться. – То есть его работа… –Серьезно, Эбби?

– Работа, – повторяет Селеста. – Это еще что значит?

Я могу весь вечер уклоняться от ее расспросов так и этак, но она явно не отстанет. Глаза у нее горят упрямством как у гончей, взявшей след. Теперь ей надо заполучить кость – просто из спортивного интереса.

Вздохнув, я капитулирую:

– Он был музыкантом.

Она изгибает одну идеально очерченную бровь.

– И что, я его знаю?

А вот этот момент я просто ненавижу.

– Ганнер Блай.

От изумления у нее открывается рот. Ивонн склоняет голову к плечу. Я уже знаю, что будет дальше. Обычно в этот момент все начинают ахать и охать. Говорить, какой сексуальный у меня папа. Фу, какая гадость.

А потом принимаются вспоминать песню с выпускного в школе или с выпускного в университете, или песню, под которую расстались с бывшим, или под которую лишились девственности на парковке возле «Дэйри-Квин». Понятия не имею, почему люди считают, будто я хочу все это знать.^[14]

А потом неизбежно оказывается, что среди них есть начинающий музыкальный продюсер. Или кузен-певец. Или у их парня есть группа. Все чего-то хотят – того, что я совершенно не в силах им дать, и я в мгновение ока становлюсь декорацией, средством достижения цели. Какие бы отношения нас ни связывали до этого, они тут же деградируют до принципа «ты мне, я – тебе». Друзей при таком раскладе заводить непросто.