Книга В разводе. У него вторая семья, страница 72 – Тая Шелест

– Ой...что делается.

И не говори.

Их разговоры прерываются скрипом двери.

– Здравствуйте, можно к маме? – доносится до меня до боли знакомый родной голос старшей дочери.

– Да, конечно.

Вместе с приближающимися шагами моего обоняния касается ни с чем не сравнимый аромат моих дочек. Они всегда пахнут для меня по-особенному сладко и тепло, мои ласточки. Помирились уже, интересно? Да, должны бы. Они не ругаются долго, всё-таки одна кровь, быстро находят общий язык.

Слышу горестные всхлипы, и хочется открыть глаза, посмотреть на детей, утешить... но я не могу. Мне уже не так холодно, но я как будто просто разучилась двигаться.

– И долго она будет такой? – плачет Вера. – Мам, ты меня слышишь, мамуль? Это все из-за меня...– она начинает громко рыдать.

Ей вторят голоса сестер.

– Тихо, тихо, – сердито укоряет хрипловатая медсестра, – всё хорошо будет, почка прижилась, теперь только ждать. Всё, что могли, врачи сделали.

– Да в-вы не понимаете, – старшая задыхается от слез, – если бы не мы, она бы и не вышла из дома, и не случилось бы с ней ничего!

– Не надо себя корить. Если бы, да кабы, что сделано, то сделано.

– Мамуль, ну проснись, ну пожалуйста, ну прости меня, мама... я больше никогда не скажу тебе слова наперекор, никогда не сделаю гадостей, пожалуйста, открой глаза, проснись! – надрывный голос дочери звенит в ушах, и мне очень хочется утешить, подтвердить слова медсестры, сказать, что всё будет хорошо. Да только я и сама не знаю наверняка.

Будет ли?

Почему я не могу открыть глаза, почему не говорю? Даже дышать самостоятельно, кажется, не могу. Ничего не понимаю.

В Верин плач вплетаются новые голоса:

– Здравсвуйте, – почти хором говорят мальчики, – мы пришли проведать.

Меня обволакивает ароматом пионов. Люблю пионы. На них мне хочется взглянуть тоже. Но не судьба.

– Как ваша мама? – серьезный подростковый баритон звучит негромко, но искренне. – Нам очень жаль, что так все вышло.

– Сам видишь, как, – отзывается Надя.

Вера говорить не может. Она тихо подвывает, и мне на предплечье падают ее горячие слёзы.

– Я уверен, что она выздоровеет! Папа отдал ей свою почку, она просто не может не выздороветь! – говорит один из пацанов с таким убеждением, чтомне и самой хочется в это поверить.

Почку? Мне отдали почку? Елисей?

Все это кажется каким-то дурным ненормальным сном. Как будто происходит не со мной, а словно и правда я лишь смотрю сериал, слежу за чьей-то жизнью со стороны.

Да только самый настоящий ужас в том, что это именно моя жизнь. И ничья больше.

– Нет! Я так не могу! – торопливые шаги удаляются, хлопает дверь, и больше ничего не капает мне на руку.

Мои девчонки ушли. Но ничего. Вернутся. Я буду ждать.

– Как думаешь? – спрашивает кто-то... то ли Мирон, то ли Илья. – Стоило оно того?

– Ты о чем?

– Стоило отцу жертвовать здоровьем ради неё?

– Ну, он сказал, что не может по другому. Он давно ее любит. Даже больше мамы, даже больше нас. Так что да, наверное, стоило.

– Мы тоже поймём когда-нибудь, если полюбим вот так. Мама говорила, что нам не понять, что мы слишком глупые с тобой, Мирон.

– Она судила по себе. И где она сейчас?

– У нас матери, по сути, не было никогда. Только отец. Маме на нас плевать было всегда. Она сама говорила, что родила нас только чтобы папу привязать. Ты сам это слышал. И бабушка подтвердила.