Книга Поддайся искушению, страница 150 – Виктория Блэк, Елена Сокол, Влада Мишина, и др.

Высокий, на вид около тридцати пяти, с широкими плечами и рельефными мышцами, которые угадываются даже под длинным пальто. Темные как вороново крыло волосы небрежно спадают на лоб, обрамляя лицо с четко очерченными скулами и жесткими линиями подбородка. И хотя его поза выглядит расслабленной, в его неподвижности, в самой манере держаться чувствуется напряжение.

И он смотрит. Прямо на меня.

Без тени любопытства или удивления. Скорее, с уверенностью, как будто знал, что я окажусь именно здесь, в этом окне, в этот самый момент.

Я ощущаю его взгляд каждой клеточкой кожи, как будто воздух между нами внезапно становится плотнее, а внутри грудной клетки что-то сжимается, мешая сделать вдох. По спине пробегает неприятная дрожь, ладони становятся влажными, пальцы невольно вцепляются в подоконник. Где-то глубоко внутри, почти на грани сознания, шевельнулось знакомое пугающее чувство… Однажды я уже испытывала нечто похожее.

И внезапно он поворачивается. Медленно, плавно, без единого резкого движения, словно получив то, зачем пришел. И исчезает за углом здания, оставляя после себя только гулкое эхо тревоги и ворох неразгаданных вопросов.

За последние несколько месяцев я уже не раз ловила на себе чьи-то взгляды. Особенно по вечерам, когда кафе, где я работаю у тети, уже начинало пустеть. Мне пару раз даже казалось, что через дорогу стоит силуэт – мужская фигура в темной одежде. И каждый раз его лицо было скрыто кепкой, но… этот взгляд.

Я ощущала его тогда точно так же, как сейчас: не глазами, а телом.

Но это же не может быть один и тот же человек… правда?

Прошло уже две недели с тех пор, как я переступила порог Уинчестер-Холла, но ощущение… неправильности, что ли, не покидает меня ни на секунду. Все вокруг кажется таким странным. Поначалу я как истинная британка старалась изо всех сил: держала спину прямо, улыбалась сквозь стиснутые зубы, болтала о прерафаэлитах и импрессионистах (кто же еще может быть интересен этим снобам?), даже предлагала свою помощь в подготовке к грядущей выставке – одним словом, стремилась влиться в этот чопорный мирок. Но все мои попытки наладить контакт с другими студентами неизменно оборачивались фиаско. Они либо шарахались от меня, как от чумной, либо награждали презрительным взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь землю. И знаете, что самое ужасное? Я до сих пор не понимаю, чем заслужила такое отношение. В чем моя вина? Что я сделала не так?

Не лучше обстоит ситуация и с преподавателями. Большинство из них смотрят на меня так, будто я ошибка в системе, досадное недоразумение. Есть, правда, и исключения – парочка преподавателей, которые, наоборот, подозрительно любезны. Они рассыпаются в похвалах, восхищаются моими работами, но… за этой приторной сладостью и натянутыми улыбками я чувствую фальшь.

У меня складывается такое впечатление, будто все знают что-то такое, чего не знаю я. И это пугает меня до чертиков. Ощущение такое, будто я пешка в чьей-то извращенной, непонятной игре.

В конце концов я сдалась: перестала навязываться и с головой погрузилась в учебники и рисование.

«Я приехала сюда обучаться живописи и развивать свой талант, а не заводить друзей»,– твержу я себе каждый раз, когда испытываю острое чувство одиночества. И, следуя этому принципу, исправно посещаю все лекции и практические занятия, а свободное время провожу либо заперевшись в своей комнате с холстом и красками, либо в библиотеке среди пыльных томов и стопок конспектов, поглощенная исследованиями.