Книга Синие бабочки, страница 141 – Джек Тодд

– Ты торопишь события, моя милая муза, – коротко улыбается он и смотрит на меня со странной смесью желания и издевки. Какого черта, Рид? – У тебя ведь экзамен. И твоя тема – английская литература восемнадцатого века. Дать тебе подсказку или сама справишься?

Единственное, с чем я готова справиться в такой ситуации, – послать его ко всем чертям. Или схватить за ворот рубашки и поцеловать так крепко, что перед глазами запляшут искры. И сама не знаю, чего мне хочется больше, но точно не рассуждать о литературе восемнадцатого века. После всего, что случилось за этот год в Белморе, он мог бы и не задавать мне вопросы.

Но профессора Эллиота не просто так прозвали Тварью, и сейчас Рид строит из себя именно профессора, хотя я и вижу, как искрится в его глазах мрачное веселье. Ему просто хочется немного поиздеваться, вот и все. Помучить меня неизвестностью, чтобы потом повернуть ситуацию на сто восемьдесят градусов.

– Справлюсь. У меня много времени, – хмыкаю я и закидываю ногу на ногу. Юбка немного задирается и обнажает худые ноги, обтянутые черными чулками. – Все остальные уже разошлись. Скольких ты завалил, Рид?

– Не бойся, дорогая, тебе не светит оказаться в их числе. Я заставлю тебя понять мой предмет, даже если ты не ответишь ни на один вопрос. И выбора у тебя сегодня нет. Я, знаешь ли, немного соскучился, так что мое терпение не бесконечно.

Его взгляд скользит по моим ногам, поднимается выше, и я замечаю, как Рид вновь облизывает сухие губы, прежде чем посмотреть мне в глаза и ядовито улыбнуться. Как огромный хищный кот, он играет со мной, будто я всего лишь мышка. Но я давно уже не такая. Из мышки Ванда Уильямс превратилась в маленькую хищную птицу и сдаваться не собирается.

В голове пустота, лишь периодически всплывают вопросы «как», «почему» и «зачем», и я уж точно не могу вспомнить ни о Уолполе, ни о Ричардсоне, ни даже о Дефо или Свифте. Сегодня мы с Ридом говорить будем точно не о литературе. Но я все равно пытаюсь ответить на заданный вопрос – меня бросает от рассказов о Шекспире, который к восемнадцатому веку успел десять раз в гробу перевернуться, до болтовни о Диккенсе. Никто же не говорил, что я буду отвечать правильно.

Я не стала бы, даже если бы готовилась к экзамену. А еще вчера я была уверена, что его отменят, потому что Рид не успеет вернуться в Белмор. Но вот он – сидит и усмехается, пожирает меня глазами и демонстративно покусывает нижнюю губу. Что ж, он сам хотел сыграть по этим правилам. Кабинет закрыт на ключ, экзамен я сдаю последняя, едва ли кто-то решит нам помешать. А если и решит, то когда нас это останавливало?

– Не пытайся меня разочаровать, милая, у тебя уже не получится. – Он качает головой и накрывает мое колено ладонью, придвигается на несколько дюймов ближе, и мне уже кажется, что сейчас Рид сдастся. Но он никогда не сдается. Даже когда шепчет, обжигая дыханием мои губы: – Шекспир жил далеко не в восемнадцатом веке.

Какая же ты иногда сволочь.

Но в эту игру можно играть вдвоем.

– Я ужасно училась весь год, профессор, – театрально вздыхаю я и расстегиваю верхнюю пуговицу на форменной блузке. Никогда бы не подумала, что мы дойдем и до этого. – А на элективе вы сами не давали мне заниматься. У вас были… другие интересы.

Другие интересы Рида буквально написаны у него на лице: в хищной ухмылке и цепком взгляде, пронизывающем насквозь. Не уверена, что он когда-то любил свой предмет так сильно, как искать вдохновение на темной стороне – среди несчастных девушек, под покровом ночи, в компании ярко-синих бабочек и холодных иголок. При мысли об этом пересыхает в горле и бросает в жар. Я опускаю взгляд на бледные руки Рида и скольжу вдоль выступающих вен, исчезающих под рукавами идеально сидящей водолазки.