Книга Синие бабочки, страница 116 – Джек Тодд

– Молодец. – Мой шепот сливается с ее потяжелевшим дыханием. – Ты просто молодец, дорогая Ванда.

Самая длинная игла проникает под кожу чуть пониже шрама, и Ванда вновь срывается на стон. Член неприятно сдавливает в тесных брюках, но еще не время давать себе волю. Я хочу, чтобы сегодня моя муза забыла обо всем. Забыла навсегда. Слизываю выступившие на коже капли крови и шумно выдыхаю от удовольствия: на вкус Ванда – самый настоящий рай. Ее кровь на губах пьянит ничуть не хуже алкоголя, и наслаждаться этим вкусом я бы мог часами. Но терпения хватит лишь минут на двадцать.

Вторая игла занимает место справа от первой, но на этот раз милая муза терпит и лишь сильнее выгибается. Молодец. Третья иголка опускается ниже и скользит по ее промежности, мгновенно увлажняется от выступившей смазки. Пара нежных, невесомых прикосновений, и вот я уже надавливаю на самую чувствительную точку острым концом. Еще раз. И еще.

Ванда сдавленно вскрикивает, не спасает даже кляп, и шире расставляет ноги, позволяя творить с ее телом что угодно. Умница. Я касаюсь губами бархатистой кожи, прокладываю дорожку из коротких поцелуев вслед за прокатившимися по животу каплями крови, пока наконец не прихватываю клитор. И пробежавшая по телу моей милой музы дрожь – лучшая награда. Лучшая после сладковатого привкуса на губах, после ее протяжных стонов и готовности пойти ради меня на все.

Мое терпение лопнет гораздо быстрее, чем через двадцать минут.

А терпение дорогой Ванды – еще раньше. Она извивается и стонет, закидывает стройные ноги мне на шею и старается притянуть ближе к себе. Будь у нее возможность, она наверняка зарылась бы пальцами мне в волосы, лишь бы я не останавливался. Ласкал до потери пульса, пока ее хрупкое тело не взорвется разрушительным оргазмом. Я касаюсь клитора Ванды зубами, и она изгибается так сильно, что иголки внизу живота входят глубже под кожу. Только боль ее уже давно не волнует.

Еще немного, буквально пара прикосновений, и она сжимается, готовая в любой момент кончить. Ох, милая, мы же учились терпению несколько месяцев. Неужели ты не можешь продержаться еще немного? Хотя бы ради меня. Я отрываюсь от нее и выпрямляюсь, демонстративно облизывая перепачканные ее соками губы. Ванда тяжело дышит и дергает руками, качает головой, буквально показывая, что думает обо мне, но я лишь улыбаюсь в ответ. Довольно. Хищно. С удовольствием.

Терпи, дорогая.

Руки мелко подрагивают от предвкушения, хочется разорвать одежду и отбросить в стороны, чтобы не мешалась, однако я методично расстегиваю рубашку и смотрю в потемневшие от желания глаза музы. Смотрю, как она подрагивает на кровати, как еще шире расставляет ноги, а темные чулки поблескивают в свете люстры, когда я расстегиваю молнию на брюках. Смотрю, как она пожирает меня глазами в ответ, когда нависаю над ней. И утопаю в ее глазах, когда наконец накрываю ее губы своими и толкаюсь внутрь.

Не в силах обнять, Ванда вновь обхватывает меня ногами и протяжно стонет мне на ухо. Не представляю, кто из нас кончит первым: она, доведенная почти до исступления, или я, чувствующий, как внутри нее узко и тесно. Размашистые движения быстро теряют четкий выверенный ритм, а перед глазами проступает белесая пелена. Перед собой я вижу лишь пылающие огнем глаза моей милой музы, и на дне ее глаз есть все, чего мне так не хватало: нездоровая преданность, неутолимое желание и страсть.