Книга Бессердечный, страница 114 – Джек Тодд

За глупую мать. За маленькую Эмилию. За ее подружку, которая почему-то запала мне в душу.

– Почему? – спрашивает Алекс хриплым шепотом, стискивая пальцами мое плечо, и я спорить готов – по ее щекам катятся слезы. – Почему именно мной?

– Потому что я видел тебя еще ребенком, Алекс. Ты была маленькой подружкой моей сестры, слишком наивной для этого города и не в меру радостной. Ничего не изменилось, правда? – И я оборачиваюсь, чтобы смахнуть слезы с ее лица, ласково коснуться кожи губами и стиснуть в объятиях. Крепких и горячих, совсем не таких, как минут пятнадцать назад. От пылающей внутри страсти пополам со злостью остались лишь тлеющие угли.

– Сколько же тебе было лет? – усмехается она с горьким смешком и пытается извернуться в объятиях, только ничего не выходит.

Сегодня ты никуда не уйдешь, куколка. Сегодня ты моя, даже если решишь отказаться.

– Семнадцать.

– Твою мать, даже представлять не хочу, каким ты был в семнадцать, Грегор. – Алекс почти смеется, и ее хриплый смех звучит лучше любой музыки, однако быстро стихает. – А твоя сестра?..

Об Эмилии в «Садах» не рассказал бы куколке никто, даже болтун Кейн. Людей, знающих о ней, можно пересчитать по пальцам одной руки – в отличие от Моралеса, я не привык болтать о себе направо и налево. Не привык любоваться собой и строить из себя черт знает кого.

И все-таки еще одно напоминание о сестре заставляет стиснуть пальцы так крепко, что Алекс вскрикивает от боли и поднимает на меня испуганный взгляд. Испуганный, но до невозможности понимающий.

Змей ни к кому не привязывается. Забудешь об этом хоть на минуту – и потеряешь все, что у тебя есть: и Алекс, и Кейна, и даже собственное место в жизни. Все, что у тебя есть, ты получил лишь благодаря тому, что научился отстраняться. Научился держать себя в руках.

– Мертва.

Мертва будет и Алекс, если я не успокоюсь. Стоит дать Моралесу хоть один рычаг давления, и он попытается подмять под себя весь Майами. В прошлом я мог бы сжечь город, чтобы поставить зарвавшегося ублюдка на место, а сейчас мне хочется только одного: низвергнуть того в ад, желательно как можно глубже. Но ни Алекс, ни город не должны пострадать.

Несколько долгих секунд мы молчим. Я чувствую, как часто бьется сердце Алекс совсем рядом с моим. Чувствую ее горячее дыхание и слезы, вновь скатывающиеся по щекам. Как просто вывести куколку из равновесия, достаточно просто быть с ней откровенным – грубым и колючим или мягким и полным горького разочарования.

Черт. И ей тоже не стоит ко мне привязываться.

– Прости, – хрипит она после затянувшейся паузы и обнимает меня так крепко, как только может, но ее хватка – все равно что прикосновение мягкого облака. – Я не… Со словами утешения у меня так себе, Грегор. Прости.

– Брось, куколка. Тринадцать лет прошло, думаешь, я до сих пор не в себе?

– Конечно нет. Просто… Я всегда думала, что ты холодная глыба. Весь себе на уме, только и знаешь, как под себя подгребать – людей, город и все, что только понравится. Тот же клуб и эти дома, все же в курсе, что они твои. А потом оказывается, что ты не просто спас какую-то девчонку из горящего дома, но еще и жизнь ей устроил, потому что… Почему, Грегор?

Потому что ты запала мне в душу, куколка. И сидишь там, как чертова заноза – вытащить бы, но ты давно вросла в мясо и я могу разве что вырезать тебя вместе с куском самого себя. Огромным таким куском. Но говорить об этом вовсе не обязательно.