Книга Испытание, страница 227 – Трейси Вульф

– Все было не так.

– Нет, именно так, – возражаю я, пытаясь выкинуть из головы образ Хадсона, похороненного под грудой камня. Но из этого ничего не выходит.

Образ моей пары, страдающей в темноте, будет преследовать меня каждый день, каждую секунду до конца моих дней.

Он пожимает плечами.

– Как бы то ни было… я сделал это сам.

– Сделал что?

– Подарил себе свой второй талант. – Он прочищает горло, делает долгий выдох. – Я этого не хотел. Я не пытался получить дополнительную магическую силу. Я просто…

Его голос срывается, и он еще раз прочищает горло. Затем запускает руку в волосы и, не мигая, смотрит в потолок.

– Мне просто не хотелось больше быть там, хотелось оказаться где угодно, лишь бы не быть запертым в этой гробнице, где каждый час длится целую вечность. – Он издает вялый смешок. – И я сделал это. Однажды я просто обратил себя в пыль. Быть прахом, быть ничем – это было намного, намного лучше, чем продолжать быть животным, запертым в клетке моего отца.

О боже. К моим глазам подступают слезы, но я подавляю их. Сейчас не время расклеиваться, хотя в душе я все время плачу.

– И ты просто…

– Исчезал, – говорит он и щелкает пальцами. И сразу же книга, лежащая на прикроватной тумбе, обращается в прах. – Сначала на несколько минут, затем на несколько часов, а в конечном итоге на несколькодней. Я просто переставал существовать. Я никогда в жизни не знал такого покоя, как тогда. Однако каким-то образом я всякий раз восстанавливался. Когда я вернулся в первый раз, то плакал несколько часов.

Я стискиваю зубы и изо всех сжимаю губы и кулаки. Но у меня все равно вырывается всхлип. Как я могу не рыдать? Маленький Хадсон плакал потому, что он не мог остаться прахом.

Хадсон отстраняется, и на его лице отражается тревога.

– Грейс, это пустяки…

– Не смей говорить, что это пустяки, – шепчу я, и слезы текут и текут по моим щекам. – Мучить ребенка – это не пустяки. Оставлять тебя запертым в гробнице, чтобы ты сходил там с ума – это не пустяки. Заставить тебя желать смерти… – Мой голос срывается. – Это не пустяки. Это никогда не будет пустяком. Это никогда…

Я запинаюсь, когда в моей голове проносится тысяча разных мыслей, и все они направлены на одно – на то, чтобы уничтожить Сайруса, стереть его с лица земли. Но нет, смерть для него слишком хороша. Для него все слишком хорошо. Все слишком хорошо, кроме разве что оказаться запертым в темной гробнице на тысячу лет.

Он поступил так со своим сыном – своим сыном,– потому что хотел сделать из него оружие. И не только со своим сыном. Он сделал то же самое со своей дочерью и продержал ее в гробнице намного, намного дольше. И я впервые понимаю, почему Далила отправила Джексона к Кровопускательнице.

– Пожалуйста, не плачь. – В голосе Хадсона звучит паника, и он быстро поворачивается на бок, лицом ко мне. – Я рассказал это не затем, чтобы сделать тебе больно…

– Сделать мне больно? Ты не делаешь мне больно, Хадсон, – перебиваю его я. – Ты вселяешь в меня решимость, решимость сделать все, чтобы этот ублюдок получил по заслугам.

На секунду на его лице отражается недоумение, как будто он не может уложить в голове то, что я говорю. Как будто он настолько отделен от произошедшего, что ему не понятно, почему кто-то, любящий его, приходит из-за этого в такую ярость. Правда, возможно, дело в том, что прежде никто этого не делал.