Книга Испытание, страница 147 – Трейси Вульф

На другом конце стоит огромная латунная кровать, но в отличие от его кровати в школе, на этой все белого цвета. Белые простыни, белые одеяла, белые подушки, белое покрывало. С обеих сторон от кровати стоят массивные антикварные тумбочки, на которых высятся затейливо украшенные серебряные лампы.

Но сейчас я смотрю не на кровать. Дело в том, что стена слева от нее выкрашена в тот самый оттенок черного цвета, который я узнаю везде. Здесь же стоят диван и книжные шкафы, составляющие уютный читальный уголок, от вида которого у меня начинает бешено колотиться сердце.

– Это та самая комната, которую я написала, когда ты еще был заперт в моей голове, – шепчу я.

– Верно, – соглашается он, говоря так тихо, что мне приходится напрячь слух, чтобы расслышать его.

– Поэтому ты так настаивал именно на этом цвете стен.

– Да, это черный оттенок фирмы «Армани», – отвечает он, закатив глаза. – Я долго трудился над тем, чтобы добиться именно этого тона.

Но в его голосе звучит насмешка, самоирония, и это говорит мне о том, что я затронула больную тему. Сопряженную с гораздо большей эмоциональной непредсказуемостью, чем я ожидала.

Об этом говорит и то, что он не продолжает этот разговор. Вместо этого он идет к еще одной стальной двери, снабженной еще более навороченными замками, чем первая.

Я не следую за ним, а продолжаю оглядываться по сторонам, рассматривая белую кровать, белые диваны, лампы, люстры. Все здесь буквально кричит о радости и свете – и кажется таким знакомым, что у меня щемит сердце. Детали ускользают от меня, но я чувствую нутром, что уже бывала здесь прежде. Любила здесь прежде. И позволила всему этому утечь сквозь пальцы, как песок.

Хадсон замечает, что я погружена в себя, и, подойдя ко мне сзади, кладет руки мне на плечи и спрашивает:

– Ты в порядке?

Его дыхание щекочет мое ухо, и я прижимаюсь к нему на несколько драгоценных секунд.

– Мы были здесь. Это… – Мой голос пресекается.

– Да, здесь был наш дом. Какое-то время.

Я вздыхаю и смаргиваю слезы, на которые у меня сейчас нет времени и которые я не хочу проливать перед Хадсоном. Нелепо так расстраиваться, ведь мы с ним все равно теперь сопряжены.

Вернее, это нелепо, если забыть о том, как тяжко было Хадсону, когда мы вернулись в Кэтмир и мои узы сопряжения с Джексоном проявились вновь. Если я позволю себе думать об этом, о том, какую боль это ему причинило, это надорвет мне сердце, и я не уверена, что смогу когда-нибудь полностью оправиться.

А как от этого страдал он сам.

Я вспоминаю, каким было сегодня его лицо в постели – отчаяние во взгляде, как будто он стал хрупким стеклом в моих руках, – и ощущаю стеснение в груди. Как же трудно ему, выросшему – о чем мы все слишком часто забываем – без капли любви, открыть душу и снова научиться кому-то доверять. А ведь когда он сделал это в первый раз… я просто забыла о нем, как будто он ничего для меня не значил.

– Эй, – говорит он, словно читая мои мысли, – я прошел бы через это снова, лишь бы оказаться здесь с тобой.

– Я не понимаю, почему, – шепчу я. – После того, как я поступила с тобой…

– Ты никак со мной не поступала, – отвечает он и, положив ладонь мне на затылок, прижимает мое лицо к своей груди. – Судьба – ненадежная стерва, как и Кассия. – Он произносит ее имя с такой насмешкой, что видно – в будущем он планирует еще долго развлекаться, насмехаясь над ней. – Но это не имеет никакого отношения к тебе, Грейс. Ты всегда делала только одно – любила меня, – даже когда ничего не помнила.