Книга Крапива. Мертвые земли, страница 83 – Даха Тараторина

Когда посвящали Шатая, он не выстоял долго. Потому ли, что был изможден еще до того, как попал к Иссохшему Дубу, или еще почему… Он попросил остановить испытание почти сразу и стал младшим, как Брун. Как калека Кривой.

Если же мальчишка стоял на коленях так долго, что падал от усталости,его имя передавали из уст в уста. Стрепет в свое время отстоял два восхода солнца, после чего его еще столько же отпаивали кумысом.

Выходило, чтобы родиться на свет достойным мужем, требовалось убить в себе трусливого мальчишку. Иногда Шатаю казалось, что он так и не сумел сделать этого. Наверное, потому степь не приняла его.

Шатай завалился на бок, не отняв лица от колен. Они со срединным княжичем замерли по разные стороны от Крапивы, словно даже в посмертии стремились уберечь ее от беды. Вот только не сдюжили.

Ковыль шуршал свою грустную песню, а большая любопытная дикая кошка, прижимая уши, кралась по нему. Ее манили незнакомые запахи, но врожденная осторожность не позволяла сразу приблизиться к чужакам. Кошка была не одна: в ее теле жило другое существо, столь же дикое, но куда более безрассудное, оно двигалось быстро и уверенно. Кошка уступила разум, и шкура ее полысела, а кости вывернулись в стороны. Безрассудное существо остановилось около чужаков. Длинная тень перечеркнула три бездыханных тела единым росчерком, но ни одно из них не пошевелилось.

Крапиве почудилось, что она тонет. Вода бурным потоком текла в горло, а руки и ноги оставались недвижимы: она попыталась барахтаться, но тело не слушалось.

– Тише, девочка, тише!

И только уразумев смысл сказанного, травознайка догадалась открыть глаза. Бурный поток оказался тоненькой струйкой терпкого напитка, руки и ноги же покоились на положенных им местах и отяжелели оттого, что девица перегрелась. Часто лекарка отпаивала больных снадобьями, а на их месте оказалась впервые.

Но всего страннее было то, что чашу у губ Крапивы придерживала совсем юная девчушка с задорной улыбкой. Девчушка невозможно походила на Крапиву: крепенькая, с широкими бедрами и мягким животом, но тонкокостная, невысокая, с зацелованной загаром кожей. Золотые волосы ее рассыпались по плечам, а в многочисленных косах звенели вплетенные амулеты. И только глаза были не синими, как у аэрдын, а ярко-зелеными. В полумраке шатра они сияли как драгоценные камни… или как глаза степной кошки.

– Кто ты?

После пережитого горло не слушалось Крапиву, она спросила, но не расслышала собственных слов. Зато расслышала та, что сидела с нею рядом:

– Я не враг, девочка. Мое имя Байгаль.

Крапива и сама была молода, многие в деревне величали ее внученькой, а кто построже, то и малявкой. Но Байгаль в сравнении с нею могла бы считаться ребенком. Однако Крапива не привыкла начинать беседу с укора. Она кивнула и представилась:

– А я…

– Аэрдын, – угадала девчушка.

– Меня Крапивой кличут… Где ты услышала это слово? От Шатая? Он здесь? А Влас?

Байгаль отбросила волосы за плечи, и амулеты в них задребезжали громче.

– Они оба здесь, девочка. Оба живы. Пока что. Вот диво: ты боишься их, но ты их оберегаешь.

– Я… не боюсь. Пока что?!

Нет, все же сходство причудилось. Байгаль была… иной. И не только потому, что не походила на Крапиву, но и потому, что вовсе не имела ничего сродни человеческому. Она склонила голову набок, и в том движении было больше звериной резкости.