Книга Восьмая наложница, страница 6 – Юлия Буланова

— А ты, случайно, не Васильевых дочка? — проворковала она ласково. — Я же твою маму ещё маленькой девочкой помню. Такая егоза была. А вот уж и выросла. И своих деток семеро по лавкам. Как же время летит. Как время летит. Деточка, помоги мне пакет в дом занести. Там ступеньки. Уж и не знаю, как по ним с моими коленями по ним пробираться. Да ещё и с тяжестью такой. А я тебе из буфета банку варенья достану. Яблочного. Мамке своей отдашь. Скажешь: «от бабы Маши». Сюда заходи. Разувайся на коврике. И портфель свой тяжеленный там бросай. Да, туда. Вот и молодец.

Так я переступила порог звериного логова, прячущегося за фасадом ветхого домика с рыжей черепицей. Сквозь покосившиеся давно некрашеные доски забора выглядывали белые соцветия сирени, которые всегда распускаются в середине мая.

Запах уже наступившей весны приступил мою осторожность. Да, и что со мной могло случиться в доме такой милой старушки?

Когда я вошла, дом встретил меня злым скрипением половиц и запахом горьких лекарств и водки. Цветы, которые стояли, буквально, везде: на комоде в коридоре, на столе в самой кухне, безуспешно пытались спрятать ту жуткую вонь.

Мне стало как-то не по себе. Будто холодом повеяло. Хотя, в приметы я особо не верила. Черных кошек очень даже любила. Не боялась разбитых зеркал или собачьего воя.

А вот про белую сирень в доме вспомнилось. К смерти это.

Захотелось бросить все и бежать. Босиком. Без сумки с учебниками, которую я легкомысленно бросила в коридоре.

Дома мне такое вряд ли спустят. Но не убьют же.

— Вовик, — сахарным голоском запела баба Маша. — Я сделала всё, как ты хотел. Только теперь не ходи никуда. Дома будь, как обещал.

Почему жертвы насилия не кричат и не сопротивляются?

Я, если бы была умной или сильной, увидев мужика с ножом, наверное, начала бы кричать или схватила бы табуретку, чтобы ударить его.

И тогда ничего бы не случилось.

Почему-то говорят, что если жертва не сопротивляется, то сама виновата или даже хотела этого.

Я не хотела. Не хотела. Но на меня, как будто оцепенение напало. У меня всё внутри кричало, а выдавить из себя даже звука не получалось. Как не получалось пошевелить рукой или ногой.

Он схватил меня за волосы, приставил нож к моему горлу и куда-то потащил.

А баба Маша тихо кудахтала:

— Делай с этой, что тебе надо. Только не ходи никуда, Вовик. Дома же хорошо. Я покушать приготовлю. Картошечки тебе пожарю. Огурчиков солёных откроем. Под водочку. Как ты любишь. Или хочешь я картошечку отварю? Могу за селедочкой в магазин сбегать. Я быстро. Туда и обратно.

Монстр, которого бабка нежно звала Вовиком, затащил меня в подпол, скрутил мне руки и ноги кабельными стяжками, а потом начал избивать.

Я сжалась в комочек и замерла, как мышка в надежде, что ему надоест, или он устанет.

Отец быстро выдыхался, если не получал сопротивления. Какой кайф бить того, кто не плачет и не умоляет остановиться? Это скучно.

Маму отец всегда бил с бо́льшим удовольствием, чем меня. Она от него убегала, кричала, звала на помощь, совершенно в помощи не нуждаясь. К нам на прошлой неделе новый участковый прибежал. Спасать ее — многодетную мать от домашнего насилия. Так она схватила половую тряпку и отходила ей бедного лейтенанта Смирнова, решившего арестовать разбушевавшегося алкоголика. Когда за участковым закрылась дверь, Елена Васильева продолжила, рыдая, умолять мужа не убивать её ради их пятерых детей.