Книга Восьмая наложница, страница 7 – Юлия Буланова

Через некоторое время сын оборотницы ушёл. Когда вкусно запахло жареной картошкой. Но пообещал вернуться.

Это пугало. Даже не болью, которую несли его кулаки, а тем, что последует дальше.

Иллюзий не было.

Я прекрасно понимала, что делают мужчины с похищенными девочками.

Некоторые считают, что к побоям нельзя привыкнуть. Можно. Если кто-то не может, значит или его мало били, или поздно бить начали. Как говорят, человек ко всему привыкает. И везде живёт, пока не сдохнет.

А я сейчас, может, и хотела умереть, но что ты со связанными руками-ногами сделаешь?

Я провела в логове монстров пять дней.

Он приходил по вечерам.

Ненадолго.

Сначала бил, потом трогал, каждый раз заходя всё дальше и дальше. Я чувствовала себя подарком, упаковку которого срывают очень и очень медленно, наслаждаясь каждым движением.

Кабельные стяжки он заменил тяжёлой металлической собачьей цепью. Навесной замок… серый, размером с половина моей ладони, какие продают в каждом хозяйственном магазине, скреплял звенья, создавая петлю, обхватывающие мою шею, как ошейник.

Конец цепи крепился к массивной дубовой балке другим таким же замком.

Думать о том, чем это закончится, не хотелось. И я не думала.

Мир, словно бы, подёрнулся дымкой и закружился в хороводе серых искр.

Всё стало почти нереальным.

Как в детстве, когда я сильно болела.

Мать того зверя сбросила маску и сейчас злобно скалилась, при виде меня.

Она приходила дважды в день, включая тусклый желтоватый свет, обнажающий убогое убранство моей тюрьмы. Крошащиеся от влажности и времени рыжие кирпичи, которыми были уложены стены. Бетонный пол, укрытый ветхим древесным настилом из кривых необработанных досок, ставших от влажности какими-то до противного мягкими.

На стене, противоположной от того места, где меня приковали, был грубо сбитый стеллаж, заполненный многочисленными баночками с соленьями. Компотами и вареньем была заполнена одна из полок. Я думала о них всякий раз, когда хотела пить. Но дотянуться до этих сокровищ не позволяла длинна моего поводка.

А почти возле ступеней стояла пара картонных коробок с остатками, явно, подгнивших овощей. Запах тяжелый, сладковатый, вызывающий рвотные позывы, сводил меня с ума. Казалось, он будет преследовать меня до смерти.

Я так отела помыться. Даже, больше, чем есть или пить. Чтобы хоть на мгновение вновь почувствовать себя человеком, а не грязным животным, запертым в вонючей клетке.

Заставляла справлять естественные потребности в ведро, которое не спешила уносить. Давала воду и немного еды. Потом уходила, захватив ведро.

А я снова падала накучу тряпья в углу.

На пятый день я услышала голоса. Мне хотелось кричать, звать на помощь, но слабое тело начало подводить.

Холод и влажность подпола спровоцировали простуду. Горло першило и обжигало жуткой болью, когда я пыталась произвести хоть слово.

— Чё за предъявы, начальник? Я, вообще, из дома не выхожу. Ранение у меня, — нагло рявкнул зверь. — Лечусь. Я, пока ты тут в тылу штаны протирал, за родину нашу стоял. За мир и свободу. Жизни своей не жалел.

— Мухин, — голос был мне знакомым. Так наш участковый говорил. Тихо. Но очень четко, словно впечатывал каждую букву в сознание тех, кто его слушал. — Ты мне про свои подвиги не рассказывай. Я им цену знаю. Ты три года назад девчонку пятнадцатилетнюю изнасиловал и убил. Дали тебе двадцатку. И сидел бы ты сейчас, где следовало. Но пошёл добровольцем, чтобы помилование получить. Отслужил два месяца и оказался на воле с помилованием и оторванной ступнёй. Только я вот ещё что помню. После убийства Маши Кузнецовой тебя ведь поймали, считай на месте преступления. Отпираться сложно, когда ты весь в крови жертвы. А ещё я помню Дину Ветрову и Яну Стужеву. Обеим по шестнадцать лет. Обе худенькие, темноволосые и голубоглазые. Прямо, как Маша. И как Марина Васильева.