Книга Баллада о призраках и надежде, страница 19 – К. М. Моронова

— Чаю? — предлагает она, и я улыбаюсь.

— Кофе, пожалуйста, и без сливок.

Глава 6

Офелия

Как сегодняшние события привели меня сюда, где я пью чай и сижу напротив красивого мужчины, потягивающего кофе?

Его глаза блуждают по моей хижине, задерживаясь на растениях и столах, которые я собирала годами. Мы сидим на потертом диване; мой — бордового цвета, его — коричневый, а между нами стоит старый кофейный столик из натурального дерева. Он имеет стеклянную поверхность, покрытую историческими царапинами.

Во мне появляется врожденное чувство осуждения, хотя он не показывает никаких признаков этого.

Готические черные стены с кессонными краями и люстрами, конечно, ничего не украшают, но я люблю такие вещи.

Это место — я: сломанные балки гнилой крыши, капли дождя, капающие и падающие растения внизу, прекрасная тишина. Свечи из черного дерева горят и мерцают на оконных стеклах, столах и сцене позади нас.

Я защищаю свои странности.

Потому что никто другой не любил их, как я.

Не человек, утверждавший, что любил меня, когда мне было шестнадцать, и не человек, владевший мной, когда мне было двадцать пять. Я обхватываю колени руками и закрываю глаза от воспоминаний о своей последней любви. Я пообещала себе, что больше никогда не буду думать об этом человеке, но он все еще преследует меня — тень в глубине моего сознания.

Я убеждена, что именно живые держат нас здесь — их желание причинить нам боль даже после смерти. Чем можно вонзаться все глубже, даже в трупы.

— Итак, почему фиолетовые волосы?

Мои плечи напрягаются, когда я осознаю, что погрузилась в раздумья.

— Хм? — Я поднимаю на него взгляд, в его мягких карих глазах мерцает любопытство и, может быть, даже ностальгия. Мои пальцы перебирают длинные пряди волос, и я заставляю себя саркастически улыбнуться. — Не любишь крашеные волосы? — спрашиваю я доброжелательно.

Лэнстон кладет свою кружку на журнальный столик и наклоняется вперед, опираясь локтем на колено, подпирая голову ладонью, улыбаясь мне так, словно у него есть грязный маленький секрет.

— Нет, действительно, кажется, меня это особенно привлекает.

Его улыбка становится отстраненной, он медленно моргает, погруженный в мысли — возможно, воспоминания о своей жизни или живущих в нем людях.

Я беру кружку обеими руками, наслаждаясь просачивающимся в ладони теплом. Не мне об этом спрашивать, номне кажется, что Лэнстон удивительно комфортен и приветливо относится к таким вопросам.

— Кем она была?

Лэнстон смотрит в пол, глаза на мгновение теряют свой блеск.

— Она была моей родственной душой, такой же потерянной и больной, как и я.

Очевидно, что он скучает по ней, но есть еще что-то, о чем он не говорит.

— Но?

Он поднимает на меня глаза и откидывается на спинку дивана. Его руки упираются в бока. Я продолжаю смотреть на пряди волос, выглядывающие из-под его бейсболки.

— Но она была влюблена в моего лучшего друга. А он любил ее так, как она в этом нуждалась. — Выражение моего лица меняется, и он слабо улыбается мне. — Это нормально; когда ты любишь других больше, чем себя, легко смириться с этим. Мне не суждено остаться. Это было много лет назад.

Он проводит рукой по челюсти; в нем чувствуется огромная тяжесть страдания. В его темно-карих глазах читается лёгкость на сердце.

Я хмурюсь и киваю.