Книга Невеста не из того теста, страница 72 – Екатерина Мордвинцева

Но я не позволила этому чувству вины поглотить себя целиком. Он сделал свой выбор. Сознательный и подлый.

— Ты сам выбрал этот путь, — сказала я, заставляя себя встретиться с его взглядом. — И теперь пожинаешь последствия. А теперь отойди. Ректор ждёт, и, судя по всему, у него сегодня насыщенный день благодаря нам обоим.

Он сжал единственный здоровый кулак так, что его костяшки побелели. Мышцы на его шее напряглись, и на секунду мне показалось, что он действительно бросится на меня, невзирая на последствия. Но он лишь издал низкий, свистящий звук, полный такой немой, сконцентрированной ненависти, что по моей спине пробежали мурашки.

— Ты за это заплатишь, — прошипел он так тихо, что я скорее угадала слова по движению губ. — Запомни мои слова. Ты ещё пожалеешь, что когда-либо перешла мне дорогу.

Он отступил на шаг, пропуская меня, но его взгляд — тёмный, полный обещания безжалостной мести — проводил меня до самой массивной, украшенной резными драконами дубовойдвери кабинета ректора.

Я остановилась перед ней, положив ладонь на холодное, отполированное временем дерево. Оно казалось живым, дышащим под моими пальцами, и в этом дыхании чудился приговор. Внутри меня бушевала настоящая буря: леденящий душу страх перед тем, что ждёт меня за этой дверью; горячий, бесполезный гнев на Каэлана; едкая, разъедающая горечь от сцены с Марисой; и давящая, всепоглощающая уверенность в том, что худшее, с чем мне предстоит столкнуться лицом к лицу, ещё впереди.

Сделав глубокий, прерывистый вдох, который не принёс облегчения, я с силой толкнула тяжёлую дверь.

Тяжёлая дубовая дверь бесшумно отворилась под моей дрожащей рукой, впуская меня в просторный, пропитанный запахом старого дерева, кожи и неоспоримой власти кабинет. Я сделала шаг внутрь и замерла на пороге, словно вкопанная, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, готовое вырваться наружу.

Прямо перед массивным, тёмным столом ректора, в изящном кресле, которое казалось слишком хрупким для этого места, сидела Мариса. Её поза была выверенным до мелочей образцом оскорблённой невинности и подавленного достоинства. Изумительно белый платок в её тонких пальцах был прижат к глазам, плечи мелко, но заметно подрагивали — идеально отрепетированный жест страдания. Она что-то говорила, и её голос, тихий, дрожащий от сдерживаемых слёз и подобранный до совершенства, нёсся через всю комнату, наполняя её ядовитым нектаром лжи.

— ...и я просто не знаю, что с ней делать, Рихард! — её голосок сорвался на особенно высокой, пронзительной ноте. — Она публично обвиняет нас с матерью в самых чудовищных, немыслимых вещах! Прямо перед всеми однокурсниками! Она заявила, что мы... что мы намеренно украли у неё магию! Как можно такое выдумать? После всего, что мы для неё сделали, после той любви и заботы, что мама ей дарила, замещая родную мать... Она не просто оскорбляет нас — она плюёт на память моей матери, которая относилась к ней как к родной дочери! А теперь, с этими уличными историями, она ещё и бросает тень на репутацию академии! Я боюсь, что её истерики и наговоры навлекут беду на всех нас!

Она умолкла, эффектно и глубоко всхлипнув, как только я переступила порог. Её глаза, синие и бездонные, блеснули из-за края платочка, и в них я без труда прочитала мгновенное, ликующее торжество. «Вот она, дорогой.Источник всех твоих проблем. Я же предупреждала. Я — твоя безмятежная гавань, а она — буря, что пытается разрушить всё, к чему прикасается».