Книга Имя моё - любовь, страница 3 – Марьяна Брай

— Раздевайся, убогая, — так и не убрав свою огромную грудь в разрез странного платья, баба выхватила у меня орущего ребенка и потянула за ворот. Потом, переместив младенца под мышку, дернула полы моего зипуна и стащила его. Бросила одёжку на пол и, посмотрев на меня, замерла.

— Это она назло тебе, Марика, — спокойно, с какой-то зверской ухмылкой сказала огромная баба.

— Что назло? Вы что делаете? — попыталась закричать я. Но та, которую назвали Марикой, передала визжащего карапуза своей товарке и налетела на меня, как ястреб. Я думала, она вцепится мне в лицо и опешила. Но тётка принялась развязывать тряпку на моей груди. И я поняла, отчего мне так сжало грудь. Как только она распутала перевязь, крутя меня, как веретено, дышать стало легче.

Толкнула меня на лавку, двумя руками разорвала на груди платье и, выхватив ребенка у своей помощницы, почти бросила его мне на колени.

Одной рукой я придерживала его, второй собирала на голой груди обрывки платья.

— Вы что творите? — я не могла кричать просто от страха. Да и этот чертов тихий голосок даже я слышала едва-едва, не то, что эти…

— Корми, сказала, — Марика была уже пунцовой, как и орущий мальчик на моих руках. Он дрожал от крика, заливался что было сил.

Я подняла на нее глаза, и сердце ушло в пятки. Она стояла надо мной с огромным тесаком. Самодельный нож был черным, с прилипшими к острию остатками какой-то еды.

— Дай ему грудь, не спорь с ней, иначе и правда зарежет. А Фаба тебя свиньям скормит, — спокойно сказал мужик, все еще наблюдающий за происходящим с неизменным пресным рылом.

— Откуда у меня молоко? — попыталась я закричать, но бешеная баба с ножом подскочила, больно толкнула и снова дернула за края оборванного лифа. Грубо взяла голову ребенка и толкнула в мою грудь. Он вцепился в меня так, словно это было единственной возможностью выжить, будто он висел над пропастью, вцепившись в меня.

Мне стало дурно от всего происходящего, но жить хотелось больше, чем спорить с этими животными. Дети играли на полу, словно ничего и не произошло.

В груди что-то тянуло с такой силой, будто ее разрывает.

«Когда закончится этот ужасный сон?», —только и думала я. Но все было столь реально и последовательно, сколь и невообразимо страшно. Здесь присутствовала хоть и жестокая, но логика, которой нет во сне.

Я смотрела на все еще дрожащего от слез ребенка, на свою большую налитую грудь и чувствовала, как начинает ныть вторая. Двое близнецов, заметив, наконец, что маленький замолчал, облизываясь, потянулись ко мне. Один залез на колено и по-хозяйски принялся высвобождать вторую грудь, а второй пытался его откинуть и занять более удачную позицию.

— Эй, вы куда? — как можно добрее постаралась я отбиться от малышни. Но Марика с ножом дала понять, что кормить мне придется всех.

С трудом терпя укусы старших, я старалась рассмотреть все вокруг, но глазу негде было отдохнуть в этом страшном месте.

Вернулась та, которую мужик назвал Фабой. Она несла огромную бадью со снегом в одной руке и пару поленьев под мышкой второй. Бросила все у печи, скинула толстое, больше похожее на банный халат, пальто и села на лавку напротив.

Следом за ней вернулся тот, щуплый, с огромной охапкой дров. Дети, поняв, что хозяйка дома, попрятались за занавеской. Я опустила глаза и, наконец, кроме своей неузнаваемой груди, увидела свои руки. Белые, как молоко, тонкие и хрупкие, но в то же время натруженные. Я видела каждую косточку на своих пальцах и недоумевала, потому что за последние несколько месяцев сильно… можно сказать поправилась, да так, что пришлось снять кольца. Крепко сжав ладонь в кулак, уверилась, что рука моя.