Книга Имя моё - любовь, страница 9 – Марьяна Брай

Мешок вылетел из комнаты с таким размахом, что чуть не угодил на стол. Я подняла его и пошла к своей скамье. Спать на ней было неудобно. Лавка шириной сантиметров сорок, хорошо хоть стояла возле стены. Но за стеной был свинарник, и из щелей шел только холод. Ну и вонь, если лечь на правый бок.

Я вывалила все на пол. Нашлось:бывшее когда-то синим шерстяное платье со шнуровкой на груди, что-то похожее на одеяло, безрукавка, юбка и небольшая берестяная коробочка. Я открыла ее и выдохнула: там лежали толстые суровые нитки и иглы. Небольшие ножницы, деревянная расческа, в которой недоставало трети зубьев, и свернутый колечком черный, совершенно новый кожаный шнурок с узелками.

Как только на улицу ушел муж Сирены, которого хозяйка называла Барталом, я скинула с себя одежду и увидела под платьем ужасно грязную рубаху.

— И что, у меня даже смены нет? — не смотря ни на кого, спросила я.

— Нет у тебя ничего. Нищенка, попрошайка, — Марика вышла из-за занавески в рубахе и накинутой на плечи безрукавке.

— У меня есть молоко, а вот коровы я тут не видела, — сказала я так тихо, что услышать меня могла только она.

— Ах ты тварь, — завизжала Марика, кидаясь в меня моими грязными вещами.

— Закрой пасть или выгоню на улицу, — взявшись за виски, сказала Фаба и присела на лавку. — Отдай ей рубаху.

— Мама, — снова на своих визгливых нотах заорала Марика и получила очень точный удар ковшом прямо в скулу. Завыла, убежала за свою занавеску, выкинула оттуда грязную рубаху и принялась выть. В голос ей подвывал ребенок.

Я решила больше не отсвечивать. Чужую грязь надевать хотелось еще меньше. Решила позже постирать или хоть вывесить на улицу, чтобы просвежить. А пока быстро натянула платье, пришила к зипуну оторванные веревочки, осмотрела изорванный лиф снятого платья, оторвала от него рукава и намотала на голые ноги. Потом натянула сапоги. Стало приятнее, да и болтаться перестали.

— Неси солому, — услышав, что я вышла, сказал Бартал. Его я боялась тоже. Эта компания походила на семью из фильма ужасов. Каждый нес в себе какое-то сумасшествие и угрозу. И, как это обычно бывает по сценарию, самый спокойный в результате оказывался всегда самым страшным.

Бартал спокойно показал кусок старого покрывала, в котором носят солому и сено. Я поняла, как им пользоваться, и сходила раз пять с этим узлом на спине от сеновала до загона. Потом он принимал от меня ведро со снегом в дверном проеме, когда я набирала одно за другим, и, видимо, отнес меня в дом, когда упала без сознания.

Очнулась я на своей лавке. Все сидели за столом и ели. Орал младенец на руках Марики. Видимо, он меня и разбудил.

— Иди покорми его, — тихо сказала мне хозяйка дома.

— Я падаю от голода. Хотите, чтобы выронила его?

— Накорми его, потом поешь сама. Сколько влезет, — ответила она, теряя терпение.

Я взяла ребенка от пустой груди Марики. Та сунула ее в платье и принялась махать ложкой быстрее прежнего. Я прошла с ним в ее спальню. Когда она начала верещать, раздался рык Фабы, и все притихли.

Откуда в этом еле живом тельце берется молоко, я не понимала. Если считать, что я встала в восемь часов, то сейчас должно было быть часов одиннадцать. Меньше быть просто не могло. Зимой рассвет не начинается раньше.

Утром эти дети опустошили меня досуха, а сейчас, как только малыш принялся за грудь, из второй полилось рекой. В комнату один за другим прошла пара близнецов, залезли на кровать и принялись драться за вторую грудь. Становилось легче. Когда все трое уснули, я завязала шнуровку на платье, вынула из кармана расческу, с огромным трудом расчесала волосы. Вьющиеся, светлые, чуть ниже плеч. Завязала их полоской ткани, оторванной от тряпки, и вышла в кухню. Все пили из огромных глиняных чашек дымящийся отвар в прикуску с грязными от угля лепешками.