Книга Ибо однажды придёт к тебе шуршик…, страница 98 – Игорь Маслобойников

* * *

За бобовые стручки в уши, критику и осознание вины, Пэк взглянул на Лума с нескрываемым уважением. В любую другую минуту он бы непременно расхохотался и в свою очередь вставил шутку-другую, но сейчас подобная самокритичность показалось Крошке чрезвычайно солидной и достойной искреннего восхищения! Если признаваться до конца, он впервые зауважал Неве́ру за присущее тому хладнокровие. Может быть, он обнаружил бы в закромах своей души ещё какое-нибудь досель неведомое ему чувство, но внезапно за окном сверкнула молния, и пушечным выстрелом прогрохотал гром… Это в королевском театре губы Иринки коснулись губ Ярика, чем пробудили к жизни проклятие рода короля Владислава, а в «гадальной комнате», как и в королевском театре, разом потемнело.

– И что? Что мы теперь будем делать? – запричитал горе-гадатель.

Впринципе, ответ был очевиден. Но, как утопающий хватается за соломинку, так Кроха надеялся, что Неве́ра сделает милость и обманет его в его скверных предчувствиях, а ещё, быть может, скажет что-то, что ему – Пэку – никак не приходило в тумку, кроме того, что пока их ждал немалый гнев соплеменников, розги и последующее сидение в кипятке с растворённой в нём солью. Однако гнев ещё как-то можно было бы извинить, розги – снести и зажевать, и заживить травками, шерсть же на кукузике, вымоченном в кипятке с солью, впоследствии отваливалась клочьями, причиняя невыносимый зуд и почесун! Всякий шуршик после подобной экзекуции походил скорее на бабуина, нежели гордого отпрыска дикого племени. Одним словом, куда ни плюнь – сплошные огорчения и унижения!

Посему он рефлекторно почесал место, которое ожидали столь крупные неприятности, и признался сотоварищу:

– Лум, мой кукузик совсем не полигон для гейзеров…

Он ещё верил в чудо, и что большая башка сотоварища умеет не только пить пиво и жевать мясо, но и производить некоторые мысли, но когда Неве́ра взглянул на него тем убитым и совершенно не верящим во всё хорошее взглядом, за что и получил своё прозвище, и сказал то, что сказал, а именно: «Надо рассказать остальным…» – самый маленький из стаи окончательно уверился, что кукузик его, такой ухоженный, из шерсти высшей пробы, заботливо холенный им, теперь пропал, надежда на спасение рухнула, и с криком: «А-а!!!» – он взвился над столом и в таком отчаянии плюхнулся на стул, что ножки того подломились, и зашедшееся в истерике существо с грохотом полетело на каменные плиты пола. То ли от падения, то ли оттого, что в беде мозговое вещество работает с утроенной силой, только зверёк вдруг замер, ибо гениальная идея, пришедшая на ум и показавшаяся в тот момент спасительной, заставила его взять себя в руки:

– Библиотека! – пробормотал он, протыкая когтем воздух.

– М-м?! – Лум, вернувшийся было к пентаграмме, дабы не видеть бесплодные метания товарища, вновь оборотил к нему свою пухлую морду.

– А что, если это…– волнуясь и сбиваясь на предлог «это» быстро-быстро забормотал Пэк. – …заглянуть в пророчества Страдалимуса-Младшего. Если всё так, как ты говоришь, и это… наступают Мглистые времена, он это… не мог не пророчествовать об этом, а коли так, в сочетании с «Книгой Перемен» древних– это явится как бы ещё одним доказательством неизбежности происходящего… Стало быть, это… – Крошка с удивлением и даже благоговением отмечал, с какой поразительной лёгкостью ему удаётся тумкать мысль, вещь для него прежде весьма скользкую и неуловимую. Теперь же он с затаённой радостью ощущал, как она была не только цепко схвачена, но и ощутимо пропитывалась досель неведомой ему фундаментальностью. – …мы сможем спокойно заявить, что не мы заварили эту кашу, а это как бы ей как бы суждено было как бы явиться нам…