Книга Ибо однажды придёт к тебе шуршик…, страница 315 – Игорь Маслобойников

Высоко в небе подал голос журавлиный клин. Всё-таки, несмотря на тепло подаренное Солнцем миру, залечивающему глубокие раны, упрямо надвигалась осень. Река жизни неумолима в своём постоянстве! И тогда Тук нарушил молчание, ласково поглаживая Чернушку.

– А мы, между прочим, сегодня первое слово сказали…

Последовала некоторая пауза. Никто из друзей не спешил нарушать воцарившуюся негу, тем не менее, не сговариваясь, в ответ протянули:

– Не гони, Тук.

Но Тихоня, пожалуй, впервые за все время их нелёгкого бытия, не стал покрываться раздражением, а попросил безмятежно, но весьма уверенно:

– Чернушка, прошурши этим не верящим отщепенцам.

Чернушка вскинула голову, дёрнула ею несколько раз из стороны в сторону и, действительно, прокудахтала:

– Квах! Конец!

ПОСТСКРИПТУМ #4

Тук долго не решался браться за перо, немало размышляя над тем, стоит ли пугать потомков предостережением о грядущем, что может нагрянуть нежданно-негаданно. Однако, справедливо заключив, что неве́дение по-любому хуже пусть и страшной, но правды, отважно макнул перо в чернильницу, а макнув, на всякий случай, озрился по сторонам… Привычка ожидать мрачных предзнаменований изживается ох как непросто!

Но небо не нахмурилась тучами, Луна не окрасилась серо-буро-малиновеньким, даже дикая птица на болотах спала и видела десятый сон, а летучие мыши беззаботно фланировали за окном библиотечной залы, уничтожая пищащих кровососиков с завидным аппетитом. Тогда Тихоня аккуратно вывел буквицу на древнем пергаменте, бережно хранимом для повествований крайне особенного толка:

«Не позволяй мечтам несбыточным тиранить тумки пытливые, магией избалованные. Ибо даже сидючи на крыше за́мка королевского и закатом прекрасивейшим впечатляясь, слово неосторожное может возвернуться шлепком мироздания по загривку умаявшемуся. Помыслы о прелеcтницах ушастых, вскоре обрели не самое радужное продолжение, не прибавив чаяниям нашим оптимизма заветного.

В день полного фиаско с глюнигатэном из сердца Джурчаги, порешили мы не грустить понапрасну, откупорить бутыль древнейшего из древнейших напитков с полочки золочёной под литерой «Х» и разбавить оным тоску-печаль во славу победы великой и в память о собрате нашем самом маленьком, дабы тумки, натруженные делами праведными, приобщившись к прови́дениям таинственным, пусть на мгновение, но высветлили бы память и без того изрядно изъеденную ржавчиной сражений дней минувших. Ужин был подлунный, так как припозднились мы с возвращением из Мирославль-града и притомились дорогою исключительно. Потому улюляки насытили под завязочку, а вот с картиночками дней грядущих нам в ночку ту не свезло от слова «совершеннейше». По всему было видно не обрели мы ещё покою внутреннего после событий грозных, вот и не воссоединился дух наш с материями тонкими, едва уловимыми. И полагаю, это справедливо доне́льзя, ибо неча совать нюхалки любопытные в гармонию ещё не свершившегося.

И тут брат наш, именем – Маленький Бло, пресурово повёл взглядом и молвил со всей озабоченностью, что была так присуща ему издревле:

– Тут в одном из побоищ, Бло, заполучил я трофей престранный…

И шлёпнулась тогда на стол утайка собрата нашего черно-бурого, изрядно потрёпанная временем, и сокрыто в ней было явно не сердце разбойничье.