Книга Ибо однажды придёт к тебе шуршик…, страница 314 – Игорь Маслобойников

– Опять этому семейству повезло! – выдавила она и сокрушенно закивала головой, с чем-то соглашаясь и не соглашаясь одновременно. – Может быть, я, действительно, делаю что-то не так?

Навалившийся ответ был страшным в своей очевидности и простоте:

– Неужели я зря прожила целую жизнь? И проспала такие события?!

Я мог бы сказать, что она одумалась, что в мгновение ока с ног на голову перевернулись все её представления о неумолимо мчащейся за стенами померанского за́мка действительности, а сама жизнь тётушки Присциллы промелькнула перед глазами разноцветным каскадом с мириадами мерцающих искорок… Отчасти это могло бы быть и так, если не принять во внимание тот факт, что с последним вопросом, нарисовавшимся в сознании мадам Бурвилески, сердце ведьмы остановилось.

* * *

Вечер пятницы в канун праздника Ивана Непомнящего выдался жарким. Рыжики сидели на крыше за́мка шуршиков и впервые за последние месяцы и дни чувствовали, как с медленно умирающим зноем по натруженным конечностям растекаются покой и приятное томление. Они неспешно озирали бесконечную даль, и ветерок ласково перебирал шерсть на их загривках. Толстина́ Глоб думал о хучиках, которые непременно отыщутся, хотя последние события настраивали на довольно критический лад: тревожных знамений в ближайшем будущем явно не предвиделось, стало быть, и рассчитывать на появление желанного деликатеса тоже не приходилось. А он бы придумал зачётную начинку и нашпиговал бы ею хучиков или дрючиков столь искусно, что тумки надолго бы просветлели благими помыслами, но – увы! – о великом пиршестве приходилось только мечтать. Тихий Тук представлял себе, как снова погрузится в запылённый мир толстых фолиантов, в коих сокрыты ещё неузнанные им, но упрямо манящие секреты. Только Неве́ра Лум украдкой поджимал губы, сдерживая чувство горечи – ему искренне не хватало Крошки Пэка. В этот благостный вечер пятницы он не преминул бы ввернуть что-нибудь эдакое, что заставило бы дрогнуть дрожащую дымку уходящего дня дружным гур-гуром, о чём-нибудь проворчал бы, сидя рядышком и суча ножками, что-нибудь сострил бы плоское и необязательно смешное. Сейчас это никого бы не расстроило, а наоборот, вызвалобы на осунувшихся мордах улыбку. Может быть, остальные соплеменники и поморщились бы, но сделали это скорее ради приверженности традициям – пошпынять товарища, нежели, действительно, осудили б. И непременная затрещина Лума оказалась бы дружеским шлепком. И каждый понял бы эту бесхитростную условность их незаметно укрепившейся последними событиями дружбы, потому что отважная четвёрка жива и дружна, как никогда…

Но Пэка рядом не было.

И глаза шуршиков то и дело тускнели, стоило, например, Тихому Туку вспомнить, как тот урчал, поглощая знаменитые уши, или заинтересованно слушал чьи-либо байки и небылицы, задавая потом глупейшие вопросы…

«Впрочем, – размышлял Лум, – может быть, там, где сейчас весело шуршат его топы, живётся ему мирно и ворчится так же, как и прежде… если, конечно, там вообще возможен выбор между „быть человеком“ и „оставаться шуршиком“…»

Сидящие рядом соплеменники как-то разом кивнули, словно бы слышали его мысли и даже соглашались с ними. Но это навряд ли… Они молчали и думали об огромном количестве приятных вещей, что вновь наполнят их существование призрачным смыслом, который они с таким трудом отвоевали у Великой Мглы, внезапно навалившейся на оба мира – мир шуршиков и мир людей.