Книга Разрушенные клятвы, страница 193 – Катарина Маура

Рэймонд изучает мое лицо, его взгляд полон боли.

— Ты все еще готова сказать несколько слов? — спрашивает он. — Ты и я — мы больше всех любили ее. Ты — одна из немногих, кто помнит ее такой, какой я хочу ее помнить. Такой, какой она была — прекрасной душой, пусть иногда и сломанной.

Его нежелание ответить прямо уже говорит само за себя. Я опускаю взгляд.

— Конечно, — отвечаю я, голос предательски дрожит. — Для меня это честь.

Он кивает и жестом приглашает меня пройти вперед. Я иду за ним, и с каждым шагом боль внутри становится невыносимее. Я не лгала, когда сказала Зейну, что прощаю его. Но стоя здесь, перед этим прекрасным фото Лили, в той самой церкви, где мы прощались с ней… мне кажется, что я ее предаю, просто находясь здесь какСелеста Виндзор.

Вот почему она решила оставить меня — потому что не могла смотреть, как я выхожу замуж за Зейна. И в итоге я все равно это сделала.

Но хуже всего то, что я не жалею об этом. Уже нет. Даже стоя перед толпой знакомых лиц, даже с ее фотографией рядом, я не могу заставить себя чувствовать себя виноватой за то, что попыталась выбрать счастье после стольких лет чистого опустошения.

Посчитала бы она меня эгоисткой? Осудила бы за мой выбор?

Я бы солгала, если бы сказала, что не стыжусь своей слабости. Что не корю себя за то, что простила Зейна за то, что всю жизнь считала непростительным.

Наверное, она действительно знала, чем закончится наша история. Она видела, как я прощаю его за годы боли, и вот — я снова здесь.

Когда Лили сказала, что никогда не видела, чтобы я любила кого-то так, как люблю его… она была права.

Я глубоко вдыхаю, прежде чем заговорить. Стоя перед собравшимися, чувствую, что я меньше всех здесь имею право говорить о ней, словно каждое мое слово — это новый удар по ее памяти.

— Лилиана была моей лучшей подругой, самой близкой мне сестрой, какой у меня никогда не было, — говорю я, голос дрожит. — Ни дня не проходит, чтобы я не думала о ней. Ее невозможно было забыть. Когда Лили заходила в комнату, она озаряла ее своей улыбкой. Она делала так, что ты сразу чувствовал себя легко. Это было одной из ее лучших черт — она заботилась о каждом, кто ее окружал. Всегда следила, чтобы никто не чувствовал себя лишним, и каждый день напоминала мне, что я важна.

Я смотрю на карточки в своих руках, но глаза затянуты пеленой слез.

— Когда боль становится слишком сильной, я вспоминаю наши лучшие моменты, и это хоть немного, но помогает, — продолжаю я. — Это напоминает мне, какой след она оставила в моей жизни, о ее наследии.

Я вижу, как многие украдкой вытирают слезы — наши старые друзья по школе, люди, с которыми Лили познакомилась, занимаясь благотворительностью.

— Мой любимый момент — из университета. Мы обе учились в Лондоне, и Лили часто уговаривала меня отправляться с ней в спонтанные поездки. В одну из таких поездок мы оказались в Ливерпуле.

Я смеюсь сквозь слезы, и внутри становится чуть теплее.

— Мы провели все выходные, пытаясь понять, что говорят местные. Это, конечно, был английский, но мы ни слова не могли разобрать. Потом, в течение несколькихнедель, Лили передразнивала их акцент, и я каждый раз смеялась. Годы спустя она по-прежнему говорила молокотак, как они, и это всегда заставляло меня улыбаться.

Я перевожу взгляд на ее фотографию.