Книга Разрушенные клятвы, страница 190 – Катарина Маура

— Что случилось? — спрашивает Зейн.

Я смотрю на него и заставляю себя улыбнуться, не желая портить этот момент, но не в силах скрыть, как резко упало мое настроение. В груди закручивается чувство вины, и я пытаюсь его подавить, отчаянно желая просто быть рядом с Зейном в этот момент.

— Ничего, — говорю я, крепче сжимая его руку.

Зейн внимательно меня изучает, но не настаивает, его рука становится немного влажной, когда мы подходим к одному из садов. Мелькнувшее разочарование охватывает меня, когда я понимаю, что это не тот розовый сад, в который он меня водил, но я тут же отбрасываю это чувство. Он всегда говорил, что розовый сад — это для его жены, а в его глазах... это не я. Не по-настоящему.

— Вот мы и здесь, — тихо шепчет Зейн, и мои губы раздвигаются от удивления, когда я оглядываюсь вокруг. Тысячи цветов и огоньков, сплетающихся между ними, и обеденный стол в центре.

Я прикусываю губу, когда он нежно касается моего лица, стирая слезы, которые, как я даже не заметила, снова начали катиться по щекам. Он так ласково качает головой, когда я смотрю в его глаза, и когда он целует меня в лоб, я понимаю, что никто и никогда не сможет сравниться с ним. Волна сожаления обрушивается на меня с такой силой, какой я еще не испытывала, и мое сердце болезненно сжимается при мысли о том, что мы могли бы иметь, о том, что он однажды отдаст другой.

Зейн ведет меня к стулу и отодвигает его для меня, его терпение безгранично в этот вечер.

— Я приготовил тебе рагу из баранины, которое ты раньше так любила, — говорит он, когда официанты приносят блюда. — Я не был уверен, что тебе оно все еще нравится, но...

— Нравится, — успокаиваю его я мгновенно, и мое сердце переполняется смесью благодарности и чистой радости — настоящей, неприукрашенной, той, что ты чувствуешь, когда находишься в моменте, который точно запомнишь навсегда.

Зейн садится напротив меня, и я не могу оторвать от него взгляда. Это не из-за того, что он снял пиджак и жилет, и не из-за того, как он закатал рукава рубашки. Это из-за того, как он смотрит на меня, как будто я его завораживаю.

Глаза моего мужа темнеют, когда я счастливо вздыхаю, и тихий стон вырывается из меня, когда я откусываю кусочек блюда, по которому скучала больше, чем он могсебе представить.

— Ты знала, что я всегда ревновал к этой дурацкой пасте, потому что каждый раз, когда ты ее ешь, ты так обвиваешь губами вилку, как обвиваешь их вокруг моего члена? Я должен быть единственным, кто может заставить тебя звучать так.

Я смеюсь, удивленная его признанием.

— Вот почему ты половину времени отказывался готовить его для меня?

Он пожимает плечами и кивает, что только заставляет меня смеяться сильнее.

— Зейн, ты не можешь ревновать к... еде... которую ты сам приготовил.

Я делаю еще один укус и стараюсь не засмеяться в ответ на его насупленное лицо.

— Это даже нелогично. Разве это не значит, что ты все еще тот, кто заставляет меня стонать?

Он скрещивает руки на груди, с самым милым выражением на лице.

— Мне пофиг. Мне это не нравится и точка.

— Ладно, милый. В следующий раз буду есть потише. Я буду так стонать только для тебя — это клятва.

Его улыбка исчезает, и я не понимаю почему. Может быть, потому, что я случайно сказала старое ласковое слово или из-за клятвы, которую я дала?