Книга Печенье и когти, страница 64 – Флер ДеВилейни

Сующие нос в чужие дела женщины-полярные медведи.

Не могу сказать, что не согласен с ними. Почему ты отступаешь? Она явно хочет нас так же сильно, как мы хотим ее.

— Я иду спать. Это был долгийдень, — мой голос звучит грубо, грубее, чем я намеревался, но если пробуду внизу еще минуту, я развалюсь у них на глазах.

Снаружи небо окрашивается пурпуром, пересеченным тающими золотыми полосами, а горизонт уже погружен в ночь. Я смотрю слишком долго, затем отворачиваюсь и тяжело поднимаюсь по лестнице, и каждый шаг дается тяжелее предыдущего.

Дверь с грохотом захлопывается за мной от удара ботинка. Я не утруждаю себя раздеванием, просто падаю на кровать, словно могу убежать от боли в груди.

Ее запах накрывает меня мгновенно — ириска, печенье и та едва уловимая нота чего-то уникального, присущего только ей. Он цепляется за простыни, за подушки, за меня. Я зарываюсь лицом в ткань и вдыхаю, как голодающий, цепляясь за память о ее тепле, о ее губах, таких мягких на моих.

Поездка к ее дому прокручивается в голове, каждая секунда тишины громче слов. Ее рука такая маленькая в моей, удерживает меня, привязывает к чему-то, в чем я не знал, что нуждаюсь так сильно. И все же, когда мы подъехали к ее дому, она не пригласила меня войти. Не попросила остаться.

Она встала на цыпочки, поцеловала меня в щеку и пожелала безопасной дороги домой. И все.

И я отпустил ее.

И ты не попытался уговорить ее остаться.

Мысль прорезает тишину. Моя челюсть сжимается. Грудь горит.

— У нее есть работа. Жизнь, — я произношу эти слова вслух, словно это делает их правдой, превращает их в причину вместо трусливой отговорки.

Но правда? Слова, что вертелись на языке, открытые и отчаянные, были совсем другими.

Я не хочу уходить. Я не хочу, чтобы ты была далеко от меня. Останься.

Они горели во мне, тяжелые и настоящие, задолго до того, как она прошептала «спокойной ночи». Я хотел сказать их с той самой секунды, как мы покинули дом моей семьи — когда ее пальцы коснулись моих, и я понял, как неправильно было отпускать ее.

Так почему же ты не сказал?

Потому что если я скажу это — если выложу это — обратного пути не будет. Нельзя будет отменить заявление прав. А если она не чувствует того же…

Я резко и горько вздыхаю, прижимая ладони к глазам. Потолок расплывается, когда я опускаю руки, складывая их за головой.

Сон не приходит быстро — не тогда, когда ее запах преследует меня, не тогда, когда эхо ее смеха застревает в груди, не тогда, когда призрачное ощущениеее губ все еще теплится на моей коже.

Проходит целая вечность, прежде чем я наконец проваливаюсь в сон, и даже тогда мне снится она.

ГЛАВА 19

Хэйзел

Я просыпаюсь от пронзительного звука будильника. Моя рука бессознательно шлепает по кнопке отложенного сигнала, прежде чем мозг успевает проснуться, и в голове кружится недоумение. Зачем я ставила будильник, если заснула в объятиях Бенджамина — в его кровати, в безопасности и тепле?

Холодное осознание накрывает меня, когда я открываю глаза.

Я дома.

Не в его комнате, не завернута в тяжелое одеяло, пахнущее хвоей и древесным дымом. Просто здесь, в моем крошечном однокомнатном домике, свернувшись в одиноком гнезде из одеял на полу.

Моя елка слабо мерцает в углу — каждая игрушка обдуманно развешана, каждая гирлянда светится, — но она не приносит того же тепла, что рождественская ель Оаквудов. Их елка казалась живой, заколдованной — наполненной смехом, традициями и любовью.