Книга Червонец, страница 78 – Дария Каравацкая

Утро подкралось ласково и мягко. Солнечный зайчик, такой маленький, игривый, теплый, отразился от серебристой вазы на тумбе и засиял у него на щеке. Мирон лежал неподвижно, боясь шелохнуться, боясь спугнуть это новое, хрупкое ощущение. Он потянулся, и мышцы спины ответили привычным напряжением, но без той глухой, изматывающей боли, что годами сидела в позвонках.

Он поднял руки перед лицом. Длинные пальцы, покрытые сетью тонких белых шрамов, словно карта всех его прошлых ран. Он сжал их в кулаки, разжал. Повертел кистями. Это были его руки. Те самые, что когда-то чертили формулы, держали резец, гладили косматую гриву коня. Он встал с кровати, привычно пригибая голову, чтобы не задеть балдахин. Но до того оказалось еще очень далеко, можно вновь держаться прямо. Он сделал шаг, и поступь была легче, без прежнего грузного стука о паркет.

Подойдя к небольшому книжному шкафу, он сдвинул его, открывая доступ к единственному во всей светлице зеркалу. На него вновь смотрел незнакомец. Тот же изможденный мужчина с белыми прядями в светлых волосах и глазами, которые казались старше, чем есть на самом деле. А сколько уж лет ему ныне? Не более тридцати пока. Да только никто не подскажет наверняка.

Мирон умылся, и холодная вода стала еще одним откровением. Ощущение было таким острым, таким живым. Он побрился, водя опасной бритвой по незнакомому рельефу собственных щек, на удивление не искалечившись. Казалось, пальцы помнили это дело, отточенное совершенно в другой жизни.

В куфаре у стены, под слоем пыли, нашлась щеколда. Сколько лет он порывался избавиться от этой памяти о прошлом! Но вот час настал. Откинувкрышку, он достал светлую льняную рубаху и штаны. Ткань крепкая, добротная, дожившая до своего часа. Сапоги вот оказались чуть тесноваты, но он с упрямством втиснул в них ноги, чувствуя, как каждый шов, каждый гвоздик подошвы отпечатывается на его новой, непривычно нежной коже. Он был готов. Вернее, он заставил себя в это поверить.

Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь шумом в висках, когда он вышел в коридор. Замок еще спал. Ни души. Он прошел к белоснежной двери, и каждый шаг отдавался в нем громче, чем в пустом коридоре. Мирон остановился перед знакомой дубовой панелью. Вот здесь, на этом самом месте, они столько раз говорили, не видя друг друга. Здесь рождалась их дружба. Такая ценная для него.

Наконец он покажет ей другого себя. Вот такого, совершенно нормального. Не вгоняющего в страх, не рычащего, не царапающего косяки и половицы своим уродством. А что она?.. Мирон поднял чуть влажную от напряжения руку. Пальцы, тонкие, без когтей, сжались в кулак. Он сделал три четких, отрывистых удара.

– Доброе утро, Ясна, – произнес он, и его собственный голос, чистый, низкий баритон, без привычной хрипоты и звериных обертонов, прозвучал для него самого как звук чужого человека. Только что он сам услышал себя впервые. – Открой, пожалуйста.

В светлице послышались шаги. Неспешные, мягкие. Скрипнула задвижка.

Дверь отворилась.

Она стояла на пороге в своем привычном зеленоватом платье, с лицом, чуть опухшим от слез и недавнего сна. Ее глаза растерянно скользнули по его телу. Затем медленно, с непониманием, поползли вверх, от сапог к рубахе, от рубахи к его рукам, к его плечам и, наконец, к его лицу.