Книга Червонец, страница 77 – Дария Каравацкая

Мирон видел себя в мастерской, где так трепетно вдыхал аромат собранных ею трав. Для него. Испытывал такую щемящую, такую тихую нежность, что ему захотелось… Нет, он не смел даже называть это чувство.

«Люблю как брата».

Эта мысль пронзила видение, и в тот же миг физическая боль охватила его с новой, невиданной прежде силой. Казалось, каждая шерстинка на его теле стала раскаленной иглой,вонзающейся в мышцы, добирающейся до костей. Он рухнул на пол, сдерживая рык, стиснув зубы так, что челюсти свело судорогой. Это было так больно, так невыносимо больно! Страшнее, чем что-либо прежде. Хуже, чем самый ужасный мрак. Это калечило так, словно всё тело разрывали на части, чтобы нелепо слепить заново.

Мирон лежал на холодном камне, и это ощущение было очень странным, таким острым… Холод Он чувствовал холод! Своей кожей! Он разжал челюсти и провел лапой по лицу. Но это была не лапа. Это были… пальцы. Нормальные пальцы!

Сердце бешено заколотилось. Он поднял свои руки перед лицом. Две руки, ровные и обычные. Пять пальцев на каждой. Ногти. Кожа. Дрожащим движением он коснулся своего лица. Нос. Губы. Щетина на щеках. Брови, которые он, наконец-то, мог даже нахмурить. Он провел рукой по голове. Мягкие волосы. Ни рогов. Ни острых ушей на макушке. Те, как и положено, вернулись на свое место.

Мирон попытался встать, и его новое, более легкое и хрупкое тело чуть не подкосилось. Он оперся о верстак и, шатаясь, подошел к медному тазу. Немного колеблясь, собрался с духом. Заглянул внутрь.

В мутной воде на него смотрел забытый незнакомец. Светлые, растрёпанные волосы. Лицо, испещрённое тонкими, как паутинка, белыми шрамами. Глаза… Его глаза изменились. Усталые, с тёмными кругами, как прежде голубые, но теперь с янтарным ободком вокруг зрачка. На голове виднелись белые, видимо, седые пряди. Отражение его израненной, сильно повзрослевшей в заточении души.

Он уставился на себя, не в силах вымолвить ни слова. Это был он. Не тот мальчик с портрета, не тот юноша-авантюрист, а человек, проживший декаду в аду. Искалеченный, но целый.

«Значит, таков я теперь», – пронеслось в голове.

Он просидел в мастерской до глубокой ночи, боясь пошевелиться, боясь, что всё это жестокий сон, что вот-вот растает. Он проверял слух – мир стал мягче, приглушеннее. Обоняние – слабее, но запахи ощущались куда приятнее. Он хлопал в ладоши, хмурился, улыбался, щипал себя за руку, вновь и вновь касался своего лица.

Когда в замке окончательно воцарилась тишина, он крадучись, как вор, выбрался из мастерской и быстрыми шагами направился в свои покои. Босиком, как был. Каждый камушек под ногами отзывался новым, непривычным ощущением. Он запер дверь и, наконец, рухнул на кровать. Не полусидя, не свесиврогатую голову, а растянувшись во весь рост. Он уткнулся лицом в подушку, вдыхая запах накрахмаленного полотна и ощутил, как по его прежнему-новому телу разливается волна невыразимого, непривычного облегчения.

Боль ушла. Та, что годами жила в его костях и мышцах. Та, что давила на шею и плечи от веса звериного венца. Осталась лишь глубокая, всепоглощающая вымотанность. Он лежал и думал о ней. О Ясне. Что он скажет ей завтра? Как она отреагирует на первую встречу? Как это изменит их общение?.. Но эти мысли тонули в накрывающей волне покоя. Впервые за столько лет он просто лёг и закрыл глаза без страха встретить во мраке адскую боль. Он вновь человек. Желающий просто поспать.