Книга Червонец, страница 69 – Дария Каравацкая

Ясна почувствовала, как ее собственное тело вновь сжалось в судороге, где-то на границе сознания истошно заболело, заныло. Но видения не отпускали.

Терпкий, сладковато-вяжущий, неприятный запах подоспел на смену. Лавровишня. Он стоял в тени арки и видел, как Агнесса флиртует с кем-то из гостей. Ее смех звучал фальшиво и раздражающе. Внутри закипала ярость, смешанная с обидой. Она не должна быть такой! Легкомысленной, наивной. Его будущей жене будет лучше стать… другой. Спокойной. Сосредоточенной. И он уже видел себя идущим в лабораторию, растирающим в ступке листья лавровишни, чтобы подмешать ей в чай. Благое намерение, отравленное ядом покорности.

Физическая боль вернулась к Ясне, разрезающая всё тело тысячей молний. Казалось, каждая жила вот-вот вырвется наружу. Жжение подкатило к горлу. Но следующий образ был уже рядом.

Запах сладкий, тягучий, с нотками гнили и пыли. Белладонна. Абсолютная, бездонная тьма… Он видел Агнессу, но это была уже не та девица. Ее глаза стали безумными. Из нее вырывались нечеловеческие вопли. Она кричала, сметала со столов склянки, хватала их, смешивала содержимое в слепой ярости, и потом… обжигающая, рвущая все изнутри боль. Удар. Падение. А затем… он подполз к осколку зеркала, и из его груди вырывался хриплый, животный стон ужаса. В осколке впервые глядело на негоЧудовище.

Волна отчаяния, горя и вины, такая мощная, что Ясна закричала без звука, захлёбываясь чувствами.

Полынь. Резкий, горький, леденящий душу запах. Мирон пытался выйти к людям… Он стоял в зарослях полыни на окраине города и видел, как лица искажались ужасом, как летели камни, как матери хватали детей и бежали прочь. Он видел собственную тень, огромную, рогатую и уродливую. Чувствовал, как последние надежды тают, сменяясь горькой отчужденностью и грядущей вечной изоляцией. Мрак и темнота, ничего более, до конца дней… Годы одиночества сжимались в тугую, бездонную дыру в его груди, и Ясна чувствовала ее как свою собственную.

Ее разрывало на части. Голова раскалывалась, в висках стучало, тело пронзали тысячи кинжалов. Она молилась, чтобы эти муки скорее прекратились.

И вдруг… Всё вновь переменилось. Запах мелиссы? Свежий, лимонный, чистый. И она увидела… себя. Со стороны. Именно такой, какой видел ее он. Она стояла в малом гостином зале, чуть испуганная, но, на удивление, с поднятым подбородком, говорила ему про оранжерею и тенелюбивые растения. И он, глядя на нее, чувствовал не отвращение и не презрение, а щемящий душу интерес. Теплый, живой росток жадного любопытства, пробивающийся сквозь толщу многолетнего одиночества.

А следом – запах вяза… Слабый, медовый, эфемерный. И с ним – сокрушительная, мучительная боль от ран, нанесенных охотниками, липкий, уже принятый страх грядущей смерти и… облегчение. Глубокое, всепоглощающее. Потому что она пришла. Она вернулась. И в тот миг, когда Ясна упала на колени рядом с ним в лесу, в его израненную душу хлынуло тепло, растапливая лед отчаяния. Она была здесь. Она вернулась.

И наконец… Аромат иван-чая и ромашки, с легким, едва уловимым оттенком все той же мелиссы. Она напряглась, ожидала увидеть ссору, гнев Мирона после ее бегства за стены крепости. Но вместо этого Ясна видела его одного, в мастерской. Он прошел мимо дощечки, на которой сушились собранные травы. Остановился. Его огромная, когтистая лапа с мягкой нежностью невесомо, едва-едва коснулась соцветий. Он наклонился, осторожно втягивая запах. Зверина морда не в силах была передать эмоции, но там, внутри, все разлилось такой тихой, такой наивной и прекрасной нежностью, такой ласковой радостью, что у Ясны перехватило дыхание. Вот так он думал о ней. Не о ее долге,не о сделке, а о ней. Это маленькое воспоминание, это чувство было настолько ярким, откровенным и сильным, что внутри все надрывисто сжалось. Ее сознание не выдержало. Темнота, на сей раз мягкая и безбрежная, накрыла ее с головой, унося прочь от боли и видений.