Книга Червонец, страница 67 – Дария Каравацкая

– Ясна, ты чего?.. – голос его стал тревожным. Он шагнул ближе.

– Зачем ты спрашиваешь? – прошептала она, сдерживая слезы. – Ты же и так всё чувствуешь.

Она знала, что он ощутит всю разрывающую душу жалость, это сожаление и горечь. И ему будет больно. Ей стало стыдно за свои слезы, за это унижающее его сострадание, такое явное и беззащитное. Ясна отвернулась, чтобы скрыть лицо, и ее взгляд упал на большое, покрытое паутиной зеркало в позолоченной раме. Оно ютилось между пейзажей закатов, дополняя композицию. Но с этого зеркала съехала кружевная салфетка, и теперь в пыльном стекле, как в мутной воде, отражались они оба.

Заплаканное лицо с красным носом встретилось с ней взглядом. Но там виднелся еще он. Мирон стоял сзади, склонив голову, и смотрел не на свое отражение, не на портрет того мальчика, а на нее. На ее сгорбленные плечи, на ее дрожащие пальцы, сжимающие юбки. Его уши бессильно опустились, глаза прищурены от немой боли, могучие плечи поникли. Ему было жаль не себя. Его душа, отраженная в этом мгновении, болела за нее. За ее слезы.

И тутЯсну осенило. Вот оно. Прямо здесь, в пыльном зеркале, она видела то самое отражение души, о котором писалось в книге! И в этот миг, под взглядом изувеченного жизнью чудища, глядевшего на нее с такой невозможной нежностью, в Ясне созрело самое безумное, самое отчаянное решение в ее жизни. «Он сам никогда не решится», – пронеслось в ее голове. «Он слишком строг к себе, чтобы взглянуть в “зеркало души”. Он предпочтет вечно гнить в этой шкуре, страдать, считая всё происходящее справедливой карой за ту ошибку с Агнессой. Но я-то вижу его… Я знаю, какой он! И если Мирон не сделает этого сам… значит, это сделаю я».

Той же ночью, когда в замке воцарилась гробовая тишина, а в коридорах давно не было слышно ни звука, Ясна отворила свою дверь. В руке она сжимала небольшой подсвечник, пламя которого отбрасывало на стены пляшущие тени. Сердце бешено колотилось, ноги всячески сопротивлялись. Она кралась по спящим залам, как вор, и, затаив дыхание, подошла к потайной щели в дубовых панелях. Холодный ключ блеснул в ее дрожащих пальцах. Скрип замка мастерской прозвучал оглушительно громко в ночной тишине.

Ясна проскользнула внутрь. Под тусклым огнем свечи она подошла к полкам, заставленным банками и склянками. Взгляд скользнул по аккуратным этикеткам, подписанным угловатым почерком. «Настойка окопника», «Эфир от мигреней», «Вытяжка розы алой»…

И тогда она увидела нечто особенное. Небольшой бутылек из темного стекла, стоявший в стороне, без какой-либо подписи. Она взяла его в руки. Бутыль был ощутимо тяжелым. Сквозь осторожно вскрытую пробку пробился терпкий, тягучий аромат – горькая полынь, душный сладковатый оттенок белладонны и нечто едва уловимое, почти сказочное, как запах старого будущего. Внутри, в темноте, жидкость мерцала перламутром.

Это точно оно. Дистиллят.

Горло сжало каменной хваткой. Руки задрожали. Она вспомнила его же слова: «…кого-то он убивал. Буквально». Это была гремучая смесь ядов и безумящих веществ. Один лишний глоток – и она может умереть в муках, так и не узнав, подействовало ли зелье.

Но… Она помнила его взгляд в зеркале. Взгляд, полный боли за нее. Вспомнила светлого мальчика с голубыми глазами. Вспомнила, как он слушал ее, спорил с ней, как молча оберегал, шутил, защищал. Он купил ее за мешок монет, да. Но за эти месяцы он отдал ей что-то неизмеримобольшее – уважение, заботу, кусочек своего израненного сердца.