Книга Червонец, страница 71 – Дария Каравацкая

Взгляд невольно потянулся к оранжерее. Стеклянная избушка мерцала, а внутри наверняка буйствовала самая очаровательная коллекция сорняков. Всё заросло, пересохло, какие-то стебли уже, видимо, полегли от тяжести бутонов. А могло ли быть иначе?

И тут движение. Темный, массивный силуэт вышел из ее увядающего убежища. Мирон. Он отряхивал лапы от следов земли. Даже из окон светлицы были видны сухие травинки, что торчали из его шерсти. Он поднял голову, сметая с гривы и рогов застрявшие листочки, и янтарные глаза, как двагорящих уголька, нашли ее взгляд в оконном проеме. Он медленно, одним тихим движением, махнул ей в знак приветствия.

И что-то в Ясне сорвалось.

Она отшатнулась вглубь светлицы и тяжело рухнула на стул. Руки невольно задрожали, пальцы отчаянно искали покой в складках юбки, сжимая их до боли в суставах. Горло сдавил невидимый кулак, дышать становилось всё сложнее. А затем внутри оборвалось сердце, падая ниц и разлетаясь на миллионы острых осколков. Она расплакалась в голос, судорожно хватая воздух. Спустившись на пол, она прижала к груди колени. По щекам текли горячие, тяжелые слезы.

Он все еще зверь. Там, внизу, копается в грязи, спасая ее хрупкий мирок. Слезы текли беззвучно, но с таким напором, что, казалось, вот-вот размоют фундамент замка. Каждая капля жгла кожу, как расплавленный воск, оставляя влажные шрамы. Она пыталась сдержать рыдания, закусив губу до крови, но тело не слушалось, выгибаясь в судорожных всхлипах. Все эти муки после дистиллята, жалкие надежды дать ему ту жизнь, которой он достоин, рассыпались в пыль. Обыкновенную пыль, горькую на вкус, как та, что покрывала разодранные книги в библиотеке.

Вдруг в дверь постучали. Три четких, отрывистых удара, знакомых до боли. Ясна замерла, сглотнув ком, подступивший к горлу. Вытереть лицо? Спрятать следы слез? Бессмысленно. Он и так знал. Всегда всё чуял.

– Ясна, у тебя все в порядке? – его голос прозвучал сквозь дубовые панели приглушенно, но она уловила ту самую, едва заметную нотку, что всегда выдавала его напряжение.

Она сделала глубокий вдох, пытаясь выровнять дыхание.

– Да, да, конечно, всё хорошо, – голос сорвался на фальцет, и она тут же поперхнулась, – я просто здесь, я…

– Насколько долго мне придется простоять здесь в ожидании, когда ты скажешь правду? – он перебил ее без раздражения, с какой-то усталой прямотой.

Правду? Какая уж тут правда, когда вся она вывернута наизнанку и размазана по полу светлицы. Ясна прижала ладони к холодному камню, пытаясь найти в нем точку опоры.

– Завтрак почти готов, – после паузы продолжил Мирон, и его тон смягчился, став бытовым. – Его подадут для тебя сюда.

«Нет!» – закричало сознание внутри. Запереться здесь, в четырех стенах, с этим грузом вины и разочарования? Ни за что.

– Не надо, – выдохнула она, заставляя себя встать. Ноги пугающе дрожали, но выдержали. –Я сама спущусь.

Он молча ушел. Каждый стук его когтей по крепким полам отзывался в Ясне глухой болью, напоминанием о провале.

Она подошла к деревянной лохани, плеснула ледяной свежей водицы в лицо. Та смешалась со слезами, но не смыла ни тяжести горящих век, ни горечи на губах. В зеркале на нее смотрело бледное, исхудавшее лицо с лихорадочным румянцем на скулах. И эта проклятая седая прядь, выбившаяся из непослушных кос. Клеймо изгоя. Ее личная чудовищная ноша, такая же нестираемая, как его шерсть и когти.