Книга Червонец, страница 60 – Дария Каравацкая

Ужин прошёл в гробовом молчании. Они сидели в разных концах стола, не глядя друг на друга. Уходя, она бросила короткое «доброй ночи» и ушла, не дожидаясь ответа.

В своей светлице она взяла в руки новый травник, затем и старый. Листала, сравнивала тонкие, почти каллиграфические пометки Мирона с её собственными детскими каракулями. Как он вообще, такой большой и неуклюжий, умудрился столь точно и красиво не просто переписать ее заметки, но и добавить свои в дополнение, к тому же еще и с подробными эскизами? И как он может ужасно раздражать в моменте и восхищать умом в деталях? Злость понемногу отступала, сменяясь стыдом. Она вспомнила его признание об Агнессе. Его одиночество. Его страх потерять её… Он пытался защитить, пусть на эмоциях вышло слегка небрежно, шумно. Как он говорил? «Неизящно»!

Сквозь свои размышления она услышала шаги в коридоре. Тяжёлые,те самые. Они замерли у её двери. Затем последовал краткий, негромкий стук по древку.

– Доброй ночи, Ясна, – донёсся его голос.

Он начал медленно уходить. Но Ясна шустро подошла к белоснежному дереву, прислонилась к нему лбом и ответила.

– Мирон, погоди…

Снаружи наступила тишина, затем послышался мягкий шорох – он подошел ближе и прислонился по ту сторону двери.

– Слушаю.

– Я… Я хотела как лучше, – начала она, сжимая в руках складки юбки. – После твоей истории мне хотелось… порадовать тебя особым чаем. Как из моего детства. Только еще с мелиссой. Ты же говорил, что тебе нравится…

Снаружи последовала пауза, и когда он заговорил, в его голосе, сквозь легкий рык, появилась теплая, уставшая усмешка.

– С мелиссой, правда?

– Ну да, – смущенно улыбнулась она самой себе в темноте. – Я вспомнила.

– Да… Мне нравится мелисса, – он тихо, пусть немного непривычно, рассмеялся, и это был самый человечный звук, который она когда-либо слышала от него. – Она пахнет… летом. Беззаботностью. Вот так пахнет мое детство.

– Значит, мое бегство было не зря! – ответила с робкой улыбкой она. – Листья скоро подсушатся, и мы будем пить в мастерской самый вкусный чай, который будет пахнуть счастливым детством. Тебе – твоим, а мне – моим.

– Хорошо, – мягко ответил он, – но только прошу, больше в одиночку из замка не убегай. Ставь кого-нибудь в известность. Хотя бы меня.

Она услышала, как он опускается на пол у двери, и последовала его примеру, прислоняясь спиной к дереву. Так, разделённые лишь толщиной белоснежной доски, они заговорили. Обо всём и ни о чём. О том, как Ясна в детстве тайком пила парное молоко прямо из глиняного крынки, и как Мирон, будучи ребёнком, терпеть не мог уроки танцев в зеркальном зале, потому занимался только в саду, где трава щекотала босые пятки. Они делились не историями, а обрывками чувств, осколками того времени, когда мир был проще, солнце ярче, а самые страшные враги просто делают мёд.

И когда между ними возникла приятная пауза, Ясна осторожно спросила:

– Все эти изобретения, настои в мастерской… Все те разорванные книги… Это были твои попытки исцелиться, да?

Мирон горько вздохнул по ту сторону двери.

– Хах, да… Сперва я был уверен, что мой ум, мои знания, вся эта огромная библиотека… Что всё сыграет мне на руку. Я думал, решу проблемку в два счёта. Но с каждойнеудачной попыткой… С каждой бесполезной эссенцией… Я понимал, что всё не так-то просто.