Книга Клер, страница 3 – Валерия Аристова

Клер обернулась, смотря на дверь. Она прекрасно знала, что в этой позе, полу небрежной полу изящной, но в любом случае хорошо продуманной, она представляет собой прелестную картинку. Высокая и стройная, в голубовато-сером платье с черным шитьем вдоль подола, с черными блестящими волосами, убранными в две косы, обмотанные вокруг головы, с огромными черными глазами на бледном узком лице с острым подбородком и прямым носом, Клер могла затмить своей меланхолической красотой любую даже самую прекрасную женщину. Кузьма Антонович ее не любил, и, хотя это ее полностью устраивало, все же Клер немного задевало такое равнодушие, и она делала все, чтобы покорить не только его ум, но и его сердце. Иногда она думала, что тут же рассталась бы с ним, признайся он ей в любви, и от этого игра становилась еще более интересной.

Кузьма Антонович вошел и поклонился с присущим ему одному изяществом, поднес ее руку к губам.

— Вы прекрасны как никогда, Клара Ивановна, — он улыбнулся, и Клер показалось, что он посмеивается над ней, как над ее сестрой, — надеюсь, вы не скучали без меня так отчаянно, как умеете только вы одна.

Она вскинула голову:

— Скучала, — призналась она, пожимая его руку и приглашая пройти с нею в чайную, где расторопная Анфиса Никитична уже накрывала столик, — я думала… вы будете смеяться, — она опустила глаза и тут же вновь посмотрела на него, — я думала о том, что каменным нимфам должно быть очень холодно в нашем климате, ведь они совсем раздеты…

— Они, наверное, скучают по своей солнечной Греции, — совершенно серьезно ответил Кузьма Антонович, — вы и об этом думали?

— Да, да, — обрадовалась Клер, — мне вдруг стало так жалко их, иностранок! Они здесь чужие… как и я…

— Вы? Почему же?

Клер стала разливать чай, сделав знак Анфисе Никитичне оставитьих одних.

— Я сегодня смотрела на дождь, и мне было очень грустно, пока вы не пришли, — Клер посмотрела на него сквозь ресницы, — а все… Мама играет на фортепиано, поет, с ней Марфа Семеновна, тоже поет и смеется. Ольга пригласила подруг, они обсуждают свои наряды, которые наденут в воскресение на прием у Саниных. Им весело. Даже горничные смеются и радуются жизни… Только меня ничего не радует. И никому нет до меня дела.

Глаза их встретились. Две пары черных глаз. Только глаза Клер были темнее, черные, как сама чернота. А глаза Кузьмы Антоновича, более светлые, немного насмешливые, с веселыми искорками в глубине, по сравнению с ее глазами казались звездным ночным небом.

— Но вас ведь радует мой приход, — сказал он и усмехнулся, но не зло, а как-то дружески.

— Конечно, — улыбнулась она, сжимая его руку своей, — но у меня нет подруг, и даже моя родная сестра постоянно обзывает меня бастардессой! Как я могу любить ее, если она совсем не любит меня?

— Ваша сестра еще слишком юна, чтобы понимать, что она делает. Она завидует вам, вашей красоте, даже вашему происхождению. Ей кажется таким романтичным происхождение от какого-то неизвестного маркиза, даже если и незаконное.

— Но ведь она всему городу разболтала, что я ей не сестра!

— Это только придает вам романтический ореол. Ведь вы наполовину француженка, к тому же дочь принца, тем более, что так божественно красивы!

— Моя мать считает, что я должна гордиться своим происхождением. Но я не считаю так. Бастардесса всегда бастардесса, даже если она прекрасна, как…