Книга Победоносец, страница 40 – Anne Dar

Шла зима две тысячи девяносто восьмого года. Восемнадцатый день и восемнадцатая ночь февраля миновали, и тихо текли первые часы мрачного предрассветного времени девятнадцатого числа. Празднование двадцать первого дня рождения Громобоя подошло к концу, и я, за всю ночь опрокинув лишь три чаши знаменитой медовухи Утровоя, шёл по скрипучему, утрамбованному снегу, в полуметре под которым отдыхала до весны старая брусчатка. Февраль на исходе, и потому суровая в этом году зима злится ещё пуще: температура ночью упала до минус тридцати пяти градусов, а на небе ни звезды – значит, в течение суток на наши головы обрушится новыйснег. Так нам и надо – чтоб без дела не сидели, лопатами махали. Нововеры верят в то, что физический труд облагораживает, но, по-моему личному мнению, он взращивает скорее мышцы, нежели благородство – для взращивания благородства нам не помешало бы побольше знаний о мире, в котором мы живём, в чём нам могли бы помочь книги, которых, увы, нам негде достать. Даже все книги Отрады, которые она перетаскала Полеле из библиотеки своего отца, я уже два года как прочёл, но и в тех не многое смог почерпнуть для себя, потому как большинство из тех книг были на тему природы, которую я знал как свои пять пальцев – северные русские широты, – или природу, которую я никогда не видывал – тропические широты. Дед Бессон говаривает: “Не печалься о своей некрепкой образованности: главное, что ты жив-здоров и телом крепок, как бурый медведь – хозяин леса, а значит, ничто тебя не сломит”. Он стар, и я вижу, что на самом деле он говорит не совсем искренне – сам сожалеет о том, что в своё время не додумался взять с собой в Замок познавательных книг.

Вдалеке ламповщик разжигает потухший уличный фонарь, и я останавливаюсь, чтобы понаблюдать за тем, как впереди зажжётся свет. Улицы Замка хорошо освещены, так что даже ночью можно прекрасно наблюдать за здешним запустением. Ещё четыре года назад, на момент начала Стали, в Замке нашло спасение сто пятьдесят тысяч человек, но уже сейчас, исходя из переписи населения месячной давности, в городе проживает лишь сто двадцать тысяч душ. Прошлой зимой в Замке вспыхнула лихорадка, одним махом выкосившая около двадцати тысяч голов. Люди умирали целыми семьями, большее количество потерь пришлось на стариков, детей и женщин – мужчины оказались более выносливыми. Минус двадцать тысяч нововеров всего лишь за четыре месяца! Трагедия ужасающих масштабов. Мы очень сильно переживали за Бессона и Полелю, посадили их на строгий карантин. К счастью, лихорадка обошла наш дом стороной. Я слышал о том, что хворь сурово бушевала в доме Вяземских – пластом лежали обе сестры, – переживал страшно, но, к счастью, и Ванда, и Отрада выкарабкались, и хотя весной ходили по городу бледными и исхудавшими, к концу лета снова зарумянились.

Однако не во всём уменьшении численности населения виновата злосчастная лихорадка. Около десяти тысяч человек считаются пропавшими без вести– такая цифра набежала за последние четыре года, то есть, грубо говоря, каждый год бесследно пропадает по две тысячи пятьсот душ. И хотя исчезновения будто бы прекратились прошлой осенью, если продолжить этот счёт, тогда получается, что нам нужно меньше полувека, чтобы Замок полностью опустел. Однако не все пострадавшие нововеры испарялись бесследно: те, кто в отчаянном порыве не сбежал в заражённые земли, был изгнан (около одной тысячи душ) или казнён (около пятисот душ). Добровольно беглых нововеров считают дошедшими до края, но мне думается, что уж лучше быть беглым и отчаянным, нежели оседлым и затравленным. Я бы сбежал, да вот только дед болен на ноги, а отец стоит на своём – из Замка уходить даже не думает, потому как доверяет пророчеству нашей матери, сказанному ему более двух десятилетий назад. Вот и торчим здесь все, боясь друг за друга и особенно за Полелю, которую если не нужно оберегать от лихорадки, тогда необходимо ограждать от назойливых женихов, липнущих на её ослепительную красоту, словно пчёлы на мёд. Честно сказать, Полеля выросла в столь редкую красавицу с такой роскошной косой, что даже я осознаю, что своей внешностью она теперь краше даже прекрасной Ванды, хотя, если кто больше падок на светловолосую красоту, тогда с Отрадой во всём Замке точно никто не сравнится. И надо же было случиться, что две самые красивые девушки во всём поселении – темноволосая Полеля и светловолосая Отрада – подруги не разлей вода. Теперь, где бы они ни появлялись, у одиноких мужчин горят глаза. Опасный дуэт для места, в котором незамужние девушки на вес золота. Бессон говорит, будто согласно переписи, теперь на одну невесту приходится по пять с половиной женихов. Вот и думай, как оградить самого дорогого тебе человека от участи несчастного брака. С Отрадой то попроще – она определилась с избранником, пусть её отец о том пока не знает и может не одобрить её выбор, но всё равно младшая Вяземская уже уверена в том, чьей ей быть и кто будет её, а зная её характер и характер её жениха, сомнений в их союзе не возникает. С Полелей получается сложнее. Женихов – дюжина телег, но ни один кандидат ей не интересен. Впрочем, меня такой расклад только радует – сестре лишь восемнадцать лет, куда ей спешить? И если уж совсем откровенно: я счастлив, что она воротит нос особенноот тех женихов, которые считаются самыми завидными. Что поделаешь, княжеский сын, единственный наследник Замка, с ума сходит от Полели. Но каким бы Онагост ни был славным парнем, всё же мне не хочется видеть его своим зятем. Свободолюбивая Полеля и вдруг – повязанная неравным браком и тяжеловесной ответственностью княгиня – тьфу ты! Успокаивает только знание того, что Мстислав Земский скорее руку себе отрубит, нежели позволит своему сыну жениться на девушке из низшего сословия. Родитель-тиран – лучшее предохранение от счастливого союза своего ребёнка с любимым им человеком. Мне ли не знать… В любом случае, я не сомневаюсь в Полеле: если она когда-то и определится с кандидатом в свои женихи, это точно будет кто-то стоящий и её хрупкой руки, и её доброго сердца. Так что славному Онагосту здесь ничего не светит, как бы ярко ни сияли его позолоченные доспехи.