Книга Голод, страница 147 – Лора Таласса

Пока растение тянется ввысь, ни один шип меня даже не царапает, хотя оно обвивается вокруг моего тела, как любовник.

Я завороженно наблюдаю, как розовый куст вокруг меня в считаные секунды оживает. На нем проклевывается единственный бутон. Я смотрю, как он набухает, а затем раскрывается, обнажая нежные дымчатые лепестки лавандовой розы.

При виде нее я немею.

Когда наши пути впервые пересеклись, Голод вырастил такой же цветок. И вот теперь снова.

Он срывает розу с куста и обламывает шипы. Проводит по розовому кусту рукой.

– Я знаю, что она прекрасна, – шепчет он растению, – но теперь ее нужно отпустить.

Словно поняв, розовый куст освобождает меня.

Как только я отхожу от него, Голод протягивает мне розу.

– Почему? – спрашиваю я, беря цветок. Почему он вырастил для меняэту розу после того, как уничтожил мой город, и почему вырастил ее сегодня снова? Это одна из тех странных мелочей, которые меня цепляют.

– Потому что рядом с тобой, – говорит он, – я чувствую странную потребность использовать свою силу для созидания, а не для разрушения.

В Сан-Паулу мы не возвращаемся, и я этому до чертиков рада. Даже отсюда, клянусь, я чувствую запах тлена в воздухе. Не могу себе представить, как выглядит смерть в таком большом городе.

Правда, полностью избежать этого зрелища все равно не удается. Эйтор жил на окраине, но город так разросся, что мы целые километры едем мимо трупов, зажатых в силках кустов и деревьев.

– Им было больно? – спрашиваю я.

Я ожидаю от Голода жестокого ответа. Вместо этого он говорит:

– Это было быстро.

– Зачем было убивать их именно так? – спрашиваю я. Теперь-то я знаю, что Голод может заставить человека увядать, как растение.

– Личные предпочтения в основном.

Больше он ничего не говорит. Кажется, даже не наслаждается деяниями своих рук так, как обычно. Я стараюсь не думать об этом. Слишком легко начать надеяться, что мне удастся постепенно изменить плохого человека к лучшему с помощью минета.

Хотя, надо сказать, мои минеты и правда способны преображать.

Уже после того, как мы выезжаем из города, вдоль дороги тянутся километры руин. Мертвые стебли кукурузы сбились в ломкие бурые пучки. Сады апельсиновых деревьев почти засохли. Обычно растения не умирают, пока мы не проедем мимо, но сейчас, глядя на горизонт, я вижу картины разрушения повсюду, насколько хватает глаз.

Это касается не только посевов. Мы проезжаем через еще один город, и на дороге столько трупов, что Голоду приходится лавировать, чтобы объехать их. Рядом со многими из этих тел стоят фургоны, набитые ценными вещами. Я запоздало понимаю, что перед нами по крайней мере часть людей, бежавших из Сан-Паулу до прихода всадника.

– Когда ты все это сделал? – спрашиваю я, зажимая нос от запаха.

В последнее время точно не мог.

Он издает какой-то горловой звук.

– После стычки с Эйтором я немного увлекся.

Немного увлекся? Это очень мягко сказано.

Но при имени наркобарона я вспоминаю ту зловещую ночь, когда мы с Голодом боролись за свою жизнь. Перед глазами до сих пор стоит изуродованное тело всадника, и при этой мысли у меня что-то сжимается в груди.

Это воспоминание,в свою очередь, тянет за собой другое – о том, как Голод дрался за меня, защищал меня.

Это не то, о чем следовало бы думать. То, что я вспоминаю об этом сейчас, среди груды мертвых тел, кажется чем-то неправильным.