Книга Проклятая попаданка серебряной совы, страница 9 – Нана Кас, Мари Кир

— Сегодня я предпочту дышать, — хриплю я.

Марфа с немым осуждением слегка распускает шнуровку, но это всё равно что ослабить удавку, а не снять её с шеи. Когда же я вижу гору тканей, кринолины, фижмы, бесчисленные нижние юбки, протест вырывается сам собой.

— Меня едва держат ноги, а в этих доспехах я даже с места не сдвинусь!

— Но, госпожа, — всплеснула руками младшая горничная, — без кринолина платье не сядет по фигуре!

— Я хочу одеться… посвободнее, — отрезаю я, отбрасывая ненужные ткани. Беру лишь один пышный подъюбник и тёмно-аквамариновое платье с длинным рукавом, самое простое из предложенного.

Молчаливое недоумение красноречивее любых слов. Они переглядывались, помогая мне облачиться в выбранный наряд, движимые скорее привычным послушанием, чем пониманием.

Когда горничная застёгивает последнюю пуговицу на лифе, я ловлю своё отражение в зеркале. Передо мной стоит незнакомая знатная дама. Изящная, с бледным лицом, смягчённым лёгким макияжем, тонкой талией и аккуратно убранными в пучок волосами. Но внутри этой изысканной оболочки бьётся сердце перепуганного зверька, метаясь в поиске выхода.

— А с виду-то и не скажешь, что чего-то не хватает, — с осторожнымудовлетворением произносит Марфа, окидывая меня критическим взглядом вместе с молоденькой горничной. — Хозяин, я думаю, будет доволен.

Её слова, как удар хлыста, возвращают в реальность, к главной проблеме. Киллиан.

Что мне делать, когда увижу его снова? Как вела себя с ним Алисия? Кокетничала? Была холодна и бесцеремонна? Я не знаю абсолютно ничего об их отношениях, кроме одного неоспоримого факта, перечёркивающего всё остальное: их роман закончится её смертью.

— Марфа, — осторожно начинаю я, опуская взгляд и играя складками платья, — после… падения… я многое не помню. Чувствую себя такой глупой.

Надеюсь, что симуляция потери памяти станет моим щитом. И не ошиблась. Лица горничных смягчаются, на них расплывается тёплое, почти материнское сочувствие.

— Ах, бедная вы моя! Это часто бывает после такого потрясения. Не извольте беспокоиться, всё потихоньку вспомнится.

— Боюсь, даже самые простые вещи вылетели из головы, — вздыхаю я, с наигранной слабостью опускаясь на стул у туалетного столика. — Наш с графом… сегодняшний разговор в гостиной. О чём он был? Мне смутно помнится, будто мы спорили, но…

Оборвав фразу, даю ей пространство для ответа. Это ловушка, расставленная с холодным расчётом. Если они ссорились, я получу потенциальный мотив. Если нет, ценную информацию об их обычной жизни.

Марфа хмурится, словно перебирая в памяти утренние события.

— Разговор? Вы просто обсуждали новую книгу, что господин Киллиан привёз вам из Петербурга. Поэзию какую-то, модную нынче. Потом беседовали о предстоящем бале. Никакого спора и в помине не было.

Книга. Поэзия. Бал. Ничего, что могло привести к трагедии, возникшей не из-за сиюминутной ссоры. Это чуть лучше. Или гораздо хуже, делая угрозу куда более страшной: невидимой и абсолютно непредсказуемой.

В дверь тихо постучали. Молодая горничная бросилась открывать, и в проёме, залитом светом из коридора, снова возник Киллиан. Мертвенная бледность с его лица сошла, но напряжение в широких плечах никуда не исчезло. Взгляд оценивающе скользнул по мне, от непокорных прядей волос до кончиков туфель, задерживаясь на моём «приличном», по мнению Марфы, виде.