Книга Все потерянные дочери, страница 93 – Паула Гальего

Я помню и секунды после, оторванные от реальности и жизни. Помню боль и помню свои слова. Помню, что только тогда я осознала: Кириан не знал, что я к нему чувствую. По крайней мере, я никогда не выражала этого словами. Возможно, я и сама не знала этого до того момента. Я сказала ему, что люблю его и что без него умру. Так и вышло: я пошла за ним в ад. Но он не услышал моих слов, а я больше не возвращалась к этому разговору.

— Что? — шепчет Кириан, угадывая сомнения в моем молчании.

Я открываю рот, но так ничего и не произношу. Щеки горят, глаза щиплет, и я спрашиваю себя почему. После всего, что мы разделили, после всего, в чем признались друг другу. Я сглатываю ком в горле. Не могу.

Я наклоняюсь к нему и целую; потому что на это я способна, так я могу ему доказать. Я целую его с яростью, целую самозабвенно. Я упиваюсь им, когда Кириан отвечает на поцелуй, поднимает меня с пола и несет к кровати, не отрывая губ от моих. Если я снова потеряю его… я не переживу этой боли.

Мы занимаемся любовью в этой комнате, и никому из нас не нужно больше ничего говорить. И всё же я знаю: этого недостаточно. Знаю, что в какой-то момент ласки и поцелуи не смогут заполнить пустоту, возникающую передо мной, когда я не знаю, что сказать или как это сделать.

Прошлой ночью моя магия разожгла очаг, и огонь горел, пока мы спали несколько часов. Теперь, когда рассветает, он приятно согревает комнату. Кириан раздвинул шторы из плотной бордовой ткани, и окна открыли вид на морской простор: километры и километры бушующих волн, воды, разбивающиесяо скалистые берега, и маяк, предупреждающий о камнях приближающиеся суда.

Свет, льющийся из окна, прекрасен. Я вижу, как он скользит по обнаженной спине Кириана, обретая плотность на его золотистой коже, ставшей еще темнее после целого лета сражений под солнцем. Его пальцы блуждают по моей коже, по линии живота и пупку, по родинке на левом бедре, по вставшим дыбом волоскам на предплечье. Он ничего не говорит, прежде чем подняться и подойти к месту, где оставил свои вещи. Я проглатываю протест, решив, что он собирается одеться, но замолкаю, когда вижу, что он возвращается с чем-то в руках, всё еще без рубашки.

— Что там у тебя? — спрашиваю я, когда он садится рядом.

Кириан не отвечает. В его синих глазах есть что-то напряженное, какая-то неуверенность и беспокойство, когда он показывает мне знакомую цепочку. Это эгузкилоре.

— Ты его хранил, — замечаю я и чувствую, как сжимается сердце. Этот кулон — напоминание о том, как сильно всё изменилось. Как сильно изменилась я. Я говорила Кириану, что, возможно, моя неспособность носить его связана с недавно открытой магией; но она всегда была во мне, даже когда я действовала как Ворон. Что действительно изменилось, так это природа моей магии, её источник, сила… А эгузкилоре — оружие против темных созданий Гауэко.

— Я его переделывал, — поправляет он и подносит ближе. Он и правда выглядит иначе, но я не могу понять почему, и мне приходится присмотреться внимательнее. — Я покрыл его серебром. Закрыл оригинальные части, те, что были созданы ведьмами.

Он выглядит более грубым, замечаю я. Неровные участки, кое-где зазубрины на маленьких лепестках, образующих цветок. Я изучаю его.

— Как видишь, мне не хватило благоразумия отнести его к ювелиру. Аврора мне тоже помогла. — Он улыбается, и в этой очаровательной улыбке проскальзывает тень смущения. — Но теперь он не должен причинять тебе боль.