Книга Полжизни за мужа, страница 114 – Нина Бьерн

Нирс, похоже думал так же. Он поколебался еще немного и заглянул в комнату.

– Отпусти их, – сказал Нирс бабке, кивая на кучу кукол. – Ведь ты так любишь их. Пусть они летят.

Нирс говорил. Он повторял мои недавние мысли немного другими словами. а бабка, казалось, успокоилась. Перестали дрожать старческие пальцы. Прошли минуты умопомрачения, налетевшие на старушку. Она сидела на скамье и теребила костлявой рукой маленький пузырек на шее.

– Что у тебя там? – он указал на бутылек. – Что-то важное, да?

Она вдруг встала. Подошла к печи и открыла заслонку. Затем она откупорила пузырек и встряхнула его над собственной рукой. На ее ладонь выпала прядка светлых детских волосиков. Бабка взяла крохотный локон и покрутила его между кончиками пальцев. Потом она поцеловала его. Прикоснулась губами нежно, словно на прощанье. И бросила прядку в огонь. Локон коротко зашипел сгорая. Старуха стояла возле печи,опустив понуро голову.

Бабуля ухватилась рукой за нитку, на которой на ее шее все еще был привязан бутылек. Короткий рывок и вот уже он лежит в ее ладони, свисая оборванными кончиками ниток. Затем птица Фао разжала руку и бутылек упал на пол. Бабка занесла стопу и что есть силы опустила ее на пузырек. Глазурованный бочок треснул и провалился вовнутрь. Куклы вдруг засветились вокруг бабки. Они испускали свои белые живые лучи из сундука. Один за другим от кукол отделялись светлые детский образы. Мальчик с короткими курчавыми волосами. Девочка-подросток с застенчивой улыбкой и милым курносым носиком. Совсем крохотный малыш с круглыми пухлыми щечками. Они освобождались и улетали куда-то. Когда ни одной детской души в домике бабки не осталось, она подняла на нас свои белые глаза.

– Больно, – сказала старушка. – Почему это так больно?

Мы не знали, что ей ответить. Терять родных больно. Но нельзя привязать кого-то к себе силой. Это уже не любовь. Это потребительство. И кажется, птица Фао кое-что поняла. Что-то пробилось сквозь щит ее боли и страданий. Изменит ли это что-нибудь в ее существовании? Мы не знали. Мы оставили старушку молчаливо сидеть на кровати. Она больше не плакала. Не бросалась. Не пыталась уговорить меня отдать ей одного из наших еще нерожденных детей. Возможно, уже завтра она полетит на равнину в поисках новых детских душ для своих кукол, потому что она – одержимый навязчивой болью бессмертный дух. Могут ли духи вообще исцеляться от такого? Это был большой вопрос. Но по крайней мере – отпущенные пара десятков душ снова войдут в круг перерождения. Хотя бы для них справедливость сегодня восторжествовала.

Домик мы покидали в молчании и держась за руки.

Птица Фао все еще сидела на кровати, бессмысленно глядя в одну точку, когда рядом с ней пошло рябью пространство. Рядом со старухой сел на краешек кровати Владыка Нижнего мира и коснулся рукой ее лба.

– Твой урок здесь выполнен. Ты больше не Фао. Ты готова идти домой? Тебе тоже пора успокоиться и вступить в круг снова. Идем же, – седовласый дух протянул ей ладонь и она приняла ее, растворяясь в его силе. Для нее не будет больше боли потери и тоски. Не будет больше острого чувства утраты. Для нее наступит, наконец, покой. И она отдохнет. Сбросит с себя груз многих лет. И переродится. Оназаслужила.

Когда мы шагнули с поляны птицы Фао в лес, небо уже окрасилось утренней зарей. Старушка не обманула. Зелье действительно отпугивало тварей. Зверомыши провожали нас взглядами и поворотом ушей, но не трогали. Белый лес замер, словно в сомнении. Будто бы раздумывал и никак не мог определить, что же ему с нами делать. И потому он не делал ничего. Не мешал, не помогал. Мы на удивление легко и почти случайно нашли наших лошадей. Оказалось, что место, на котором на нас напали мыши совсем близко от домика старухи. А накануне, когда мы ломились сквозь заросли, пытаясь выиграть себе жизнь и свободу, этот путь казался неимоверно длинным. Кони запутались связанными вожжами за какой-то куст и стояли неподвижно. Видимо, как добыча они были лесу не интересны. Однако, содержимое сумок он проверил. Вещи были разбросаны вокруг лошадей по земле, висели на кустах. На луке седла каурого жеребца, на котором ехала я, виднелись царапины от когтей и отметины от зубов. Словно кто-то грыз и облизывал его. Еда лесных жителей не интересовала, а вот светящуюся баночку-ночничок чьи-то когтистые лапки расковыряли. Содержимое было съедено, а баночка вылизана до чистоты.