Книга Перья столь порочные, страница 130 – Лив Зандер

Недалеко от нас мужчина держал вверх ногами смеющуюся девочку за щиколотку. Он бросал её через край утёса, но она оборачивалась и летела обратно к нему.

Она вновь обернулась и села на его руку, щеки её были огненно-красные от холода и усталости.

— Ещё! Папа! Ещё!

— Хватит уже! — осекла её женщина, предположительно мать, пытаясь управлять стаей из четырёх птенцов, которые прыгали вокруг корзины с принесённой едой. — Если она вспотеет в перьях, то заболеет в этом холоде.

Когда мужчина твёрдо поставил дочь на землю, она снова обернулась, и два её ворона кинулись к корзине. Исчезновение еды, которую они успели стащить прежде, чем улететь, возмутило её мать.

Я улыбнулась её непослушанию.

— С какого возраста ты можешь меняться?

— Впервые это произошло, когда мне было… пять, — задумчиво ответил Малир, как и на все мои другие вопросы сегодня — а их были десятки. — Я залез на полки в кладовой за чем-то. Банка мёда? Не припомню. Полки ослабли, я упал, но не коснулся земли. Вот это было приключение. — Он тихо рассмеялся. — К сожалению, мне не удалось обернуться снова, когда наш повар гнался за мной с деревянной скалкой, выгоняя меня из кухни.

Я рассмеялась, представляя маленького мальчика, цепляющегося за муку на полу.

— Ты был проказником.

Он покачал головой.

— Из нас троих я был самым спокойным. До определённого возраста и пришедшей с ним силы.

— А кто тогда?

— Моя сестра, Ная. — В его голосе прозвучало трепетное уважение, которого я никогда не слышала раньше, за которым последовала улыбка такая искренняя и растапливающая сердце, что затмила ту, что была в седле. — Ей было два дня, когда она изменилась в колыбели. Когда выросли её полётные перья, около трёх лет, слугам было приказано держать окна, двери и отверстия для полёта закрытыми. Но она всё равно умудрялась выбираться. Я нашёл её, когда она шла по оружейной, таща за собой меч из аэримеля, незадолго до осады. Несомненно, она когда-нибудь им махнула бы. — Его улыбка дрогнула, затем угасла. — Если бы только у неё была возможность вырасти выше его ножен.

Его слова сжимали моё сердце, взгляд в прошлое, в горе — совершенно неожиданно. Проблеск тьмы Малира, как будто он открывал свои тени, позволяя мне заглянуть глубже. Искать тот блеск, что я видела во время нашего танца. Стоило ли рисковать?

Это было заманчиво.

И опасно.

— Ты очень её любил, — сказала я, услышав это по его благоговейному тону и видя, как взгляд смягчился, вызывая рябь старой вины в груди. — Как бы больно и горько тебе ни было, я во многом способствовала этому. Мой минимум — признать это. — Я замялась, затем продолжила. — Я должна была сказать это раньше, но… я сожалею о той роли, что сыграла в смерти Харлена, Малир. Глубоко.

Мышца на его челюсти дернулась, как часто бывает, когда он сдерживает гнев — один из немногих признаков эмоций, что он показывал, — но он сгладил это тяжелым глотком и устремил глаза на меня.

— Это не ты его убила. Это сделал я, боясь неконтролируемого хаоса, что приносят мои тени, непослушного разрушения.

Уши насторожились от торжественной строгости в его тоне.

— Неконтролируемого?

Он сжал губы, словно сожалел, что упомянул об этом.

— Мы могли бы выбраться из подземелий… если бы я только отпустил их.

Как же он выбрался?

Вопрос застрял у меня в животе, но я не осмелилась спросить, чтобы не разрушить этот драгоценный момент тихого спокойствия между нами, такой капризный и странный. По дороге сюда он был совсем другим: обаятельным и игривым, тревожно добрым в том, как подталкивал меня к освобождению от невидимых оков, которые держали меня всю жизнь. Почему? Почему он ведёт себя так?