Книга Сердце вне игры, страница 203 – Нира Страусс

До сих пор в рамках этого сценария я воображала себя одной. Но на этот раз все по-другому: стоит мне взглянуть налево, как на траве в той же тени я вижу Эшера, растянувшегося во весь свой немалый рост. По его лицу мельтешат солнечные пятна, подчиняясь движению листвы и ветра, и вот он открывает один глаз и глядит на меня. Густая синева его глаза ослепительно сверкает, и тогда он берет меня за руку, ту самую, которой я снимала мерки, и сплетает наши пальцы. А потом тянет обе наши руки к своей груди, туда, где я смогу почувствовать, как сильно бьется под футболкой его сердце, и снова закрывает глаз, как будто этого ему вполне достаточно. Как будто этот момент и я – все, что ему нужно.

О блин.

Это мне нравится. Даже слишком.

Я жажду этого всем своим существом. Обеими своими половинами: рациональной и интуитивной.

– Бабуля, – всхлипываю я, обвивая руками ее шею.

– Девочка моя. Теперь ты все понимаешь, да? – Она ласково поглаживает меня по спине и волосам, как делала всегда. – Жить своей мечтой вовсе не значит быть эгоисткой. А когда твоя мечта исполнится, я стану самой счастливой бабушкой на всем белом свете.

– Есть кое-что… Ты должна будешь кое-что мне обещать.

– Не лишай свою бабушку удовольствия обнять внучку. – И она сжимает меня еще крепче. – Потом мы сядем вместе и составим условия договора, приемлемые для обеих сторон.

– А ты не врешь?

– Не вру.

И это мгновение для меня не только освобождающее, оно еще и совершенно неожиданное. Потому что, сколько бы я ни воображала себе самые разные сценарии, в которых правда выходила наружу, такого в них никогда не было. Не было ни понимания, ни слез облегчения, ни объятий. Исключительно бездонная печаль, обида, боль и ярость. Все эти чувства есть и сейчас, это правда, но я даже не догадывалась, что они могут сосуществовать с другими эмоциями, которые дарят мне такое… облегчение.

– Пообещай мне, что снова начнешь рисовать, – шепчет она мне на ухо. – И что больше никогда и ни из-за кого не станешь вырывать такую жизненно важную часть себя.

У меня снова перехватывает дыхание. Кажется, нет более точного слова, чем «вырвать», чтобы это описать. Услышав его, я наконец понимаю, что так все и получилось и что теперь внутри меня зияет кровоточащая незаживающая рана. Подавлять потребность рисовать все это время…

– Это был единственный способ постараться забыть об университете и о моих планах, – тихо признаюсь ей. Я могу это сказать. Мне уже не нужно удерживать это в себе. – А еще потому, что… я начала рисовать ужасные вещи, узнав о твоей болезни.

– Если хочешь…

– Нет. – Отстраняюсь от бабушки и решительно смотрю ей в глаза. – Их уже нет. А если бы были, я бы все равно тебе не показала.

Я сжигала эти наброски, едва закончив, и только теперь понимаю, что это был мой способ противостоять тому, что я не могла выразить словами; тому, о чем даже думать себе не позволяла. И, увидев все это воплощенным на бумаге, я испугалась… Я и не знала, что внутри меня может существовать что-то настолько темное и жуткое, что побудило меня нарисовать портрет бабушки на диване с таймером обратного отсчета над ее головой.

И я спрашиваю себя, что бы было, позволь я себе пойти этой дорогой. Возможно, все это сходило бы на нет по мере того, как я постепенно примирялась бы с бабушкиной болезнью. Или же нет. Возможно, эта небольшая червоточина так и сидит во мне, и мне следует ее принять, потому что она – тоже часть моей психики. И так же, как другие люди бросаются бежать, если их захлестывают эмоции, я выплеснула свои самые потаенные страхи на бумагу.