Книга Белое дело в России. 1920–1922 гг., страница 745 – Василий Цветков

Они решили тогда избрать третий путь, небывалый, не предусматривавшийся ни «совершенными образцами, ни лучшими книжками» Запада, ни историей России. Они решили перехитрить всех; перехитрить «революционный народ», общество, Царя; перехитрить своего бога – Запад. Они решили, прикрываясь именем предводителей народной революции России и оставив государство без идеи о своей государственности, вести революцию к Учредительному собранию путем мирного и хитроумного «эволюционного творчества». Никогда, нигде, ни в каком государстве не было проявлено столько внешней бутафории переживавшегося революционного периода, сколько было ее в России в революцию февраля – октября 1917 года, но нигде не было проявлено и столько эволюционной хитрости, чтобы удержать «новое вино в старых мехах», как в России времен революционного Временного правительства…»^[1154].

В ярких и весьма критических выражениях описывал Дитерихс положение российских правых политиков, не ставших опорой монархии, а напротив того… «К стыду всех умеренных и правых партий, – отмечал генерал, – они одновременно вовлеклись и в злостную политическую клевету, распускавшуюся про Царскую Семью, и, быть может, не желая того сами, способствовали ее расширению и утверждению в общественных массах. Достаточно указать, что пресловутый Распутин пал от рук представителей правых партий, которые этим убийством показали, что придают значение злостной и гнусной клевете, т. е. в глубине своего сердца сомневаются в невозможности осквернения «Помазанничества Божия».

«У кого совесть чиста, тот не боится никакой клеветы!» Как величественны эти слова Императрицы Александры Федоровны особенно теперь, когда своей мученической смертью Они доказали на деле искренность и чистоту своей веры в святость Верховной власти от Бога, которую не могут снять с себя ни сами «Помазанные», ни тем паче другие люди…».

Отречение от Престола, считал Дитерихс, отнюдь не означало потери высшего, духовного «статуса» Царской власти. От нее отречься правовым актом невозможно. За нее и погибла Царская Семья: «Божьим изволением», «всея земли обиранием» и «Царским сродством» определяется в идее русской государственности самодержавная, наследственная, Верховная власть Романовского Дома. Могла прекратиться прямая наследственность, могла «вся земля» отвергнуть свое «обирание» от погибших Царя и Царицы, но «Божья Изволения» на земле никто лишить не может, кроме Того, Кто его дает…»^[1155].

Примечательно, что генерал во время революционных событий февраля 1917 г. вообще не был в России (он командовал Русскими бригадами на Салоникском фронте и вернулся в Петроград в конце лета). И, несмотря на это, Михаил Константинович проявил удивительно точное понимание причин отречения от Престола, особенностей политической ситуации того времени. Много внимания уделяет Дитерихс психологии поведения, в отличие от многих современников и последующих эмигрантских авторов, видевших в отречении от Престола Государя исключительно «правовую коллизию» или, того хуже, «происки темных сил». Очевидно, этому в немалой степени способствовало участие Дитерихса в работе Комиссии по расследованию обстоятельств гибели Царской Семьи, а также общение со многими из тех, кто был рядом с Государем в то время. «…Государь и Государыня чувствовали шаткость, существовавшую в придворных и правительственных кругах, и не рассчитывали на сильную помощь с этой стороны, но в то же время Они не допускали мысли, что Государственная дума не учтет всей важности и серьезности переживаемого благодаря войне момента и в критическую минуту, увлекая за собой здравомыслящую часть России, не придет на помощь Верховной власти государства, как это было в 1914 году. «Не народное это движение, – была Их мысль, – это все подпольное, партийное, наносное, не свое, не русское». Но движение было опасно уже потому, что утомление войной сказывалось во всем: и в настроении народных масс и войск, и в дезорганизации работы государственных аппаратов, и в расстройстве фабричной и заводской деятельности страны, и в понижении земледельческой производительности, и особенно в ухудшившейся работе транспорта и подвоза.