Книга Белое дело в России. 1920–1922 гг., страница 727 – Василий Цветков

Компромисс с военными предполагал созыв 25 апреля Особого Совещания командного состава Армии, призванного «выяснить все материальные нужды» и предложить конкретные изменения в составе военных и гражданских ведомств, ответственных за снабжение. «Болевые точки» во взаимоотношениях фронта и тыла, казалось бы, должны были найти решение^[1130].

Однако подобные заявления, явно рассчитанные на укрепление авторитета Правительства в военной среде (на Праздник Светлого Христова Воскресения, 9 апреля был издан «программный приказ» № 287, подчеркивавший статус армии как новой государственной силы в «возрождении России» – см. приложение № 18), все же не вполне достигали намеченных результатов. В приказе от 19 апреля генерал Вержбицкий, недвусмысленно называя белоповстанческие отряды «Добровольческой армией», не только подчеркивал их прямую преемственность от армии Колчака, но и стремился отметить «государственное» их значение для белого Приморья: «Понеся неисчислимые потери в боях, Армия пронесла через необъятные пространства Сибири…, в неприкосновенной чистоте свои идеи служения Родине и сейчас продолжает оставаться твердой и непреклонной на своем тяжелом посту, охраняя от натиска большевизма последний клочок родной земли, на котором еще теплится искра истинной Русской государственности и истинной свободы». Вержбицкий высказывал при этом уверенность в том, что добровольцы продолжат службу и после возвращения из Хабаровского похода, который, в его определении, назывался уже не операцией, направленной на соединение с повстанцами, а как «смелый и решительный налет на большевиков, громадная вылазка добровольцев из своей крепости – Приморья»^[1131].

Правда, белоповстанческое «добровольчество» держалось и на весьма своеобразном отношении к власти и ее носителям. Типичной для истории Белого движения была ситуация, при которой недовольство теми или иными действиями властей могло привести к нарушениям воинской дисциплины, субординации, способствовало проведению некоей «самостоятельной политической линии» в военной среде.

Оппозиционные настроения росли как среди общественности (даже правой), все более и более недовольной «диктатурой братьев Меркуловых», так и среди армии, недовольной результатами Хабаровского похода и обвинявшей в неудачах «предательский тыл», «купеческие» настроения приамурских руководителей. По воспоминаниям офицера-белоповстанца А. Еленевского, можно было подумать, что для «купцов Меркуловых» поход был «только очередной торгово-политической операцией». «Для похода нужны были деньги. За все, взятое у населения, войска платили наличными в валюте (показательная особенность нового отношения армии к жителям прифронтовой полосы. – В.Ц.)…, правительство отпустило нужные средства, но… на что и как были израсходованы эти средства – неизвестно… Почин о выступлении против красных принадлежит Временному Приамурскому правительству…, почин предложено было сделать внезапно; о зимней кампании не думали и к ней не готовились, валенки и белые маскировочные халаты войска получили только в конце января 1922 г. …В организации царила импровизация…, в материальной части владычествовала нищета не только в обмундировании, обуви, довольствии, но и в боевом снабжении…»^[1132].