Книга Белое дело в России. 1920–1922 гг., страница 454 – Василий Цветков

Вышеприведенные факты, конечно, не свидетельствуют о том, что настоятели и монахи, служители приходских и кладбищенских храмов были причастны к планам антибольшевистского подполья. По существу речь могла идти лишь о моральной поддержке, о даче благословения участникам будущих восстаний (в советской же историографии утверждалось, что Церковь напрямую участвовала в вооруженном сопротивлении). Важно учитывать другое. В то время именно в православном храме изгнанный из армии офицер, ограбленный крестьянин, обманутый рабочий могли найти поддержку и утешение, а одурманенные, ослепленные «классовой ненавистью» комиссары встречали стойкое духовное сопротивление, ощущавшееся ими, возможно, более чем сопротивление вооруженное.

Во многих случаях приходские священники знали восставших как своих ревностных прихожан, и отказать им в благословении было для них непосильно. Невозможно было, очевидно, и отказать в убежище тем, кто, страдая от полученных во время боев ранений, просил о помощи. Собиравшиеся по звону набата на защиту храмовых святынь прихожане также не могли оставаться бесстрастными наблюдателями, быть в стороне от своего «батюшки». Все это, с точки зрения «советского права», могло подходить под категорию «контрреволюционных преступлений» и «выступлений», но это говорило лишь о том, что нормы «революционного правосознания» ничего общего не имели с нормами заповедей Вышнего… Правда, нельзя забывать и о случаях, когда бывшие прихожане оказывали поддержку прибывшим красногвардейским отрядам и принимали участие в разграблениях храмов и монастырей.

Показательными стали слова, сказанные Святейшим Патриархом на заупокойной литургии в поминание «новых священномучеников» в храме Московской Духовной семинарии перед членами Поместного Собора 31 марта 1918 г. Снова, говоря об отношении Церкви к «безбожной власти», он недвусмысленно заявил сомневающимся и колеблющимся: «Не вопиет ли эта кровь убиенных и эти рыдания оставшихся сирот к небу и не обращаются ли к нам, еще живым, с укором: зачем вы не употребите всех сил, почему вы не испробуете всех средств, чтобы предотвратить впредь эти невинные жертвы, чтобы не дать литься этим горьким слезам и раздаваться этим рыданиям, которые будут услышаны на всю Русь Православную?»

О тех, которые «не ведают бо, что творят», по словам Святейшего Патриарха, необходимы были молитвы, «просьбы отпущения» и «предания их суду Божию». Но, вопрошал Патриарх, «ведь есть и такие среди современных гонителей, которые не только отлично знают, что они делают, но руководят другими в этом злом деле. Что же предпринять по отношению к ним? Предоставить им проливать кровь, а самим созерцать, как это делается, молиться об убитых, плакать вместе с осиротевшими семьями и больше ничего?» И вот ответ Патриарха Тихона на этот вопрос. «Нет, отцы и братие! Если мы обратимся за наставлением к первым временам христианства, к эпохе первых мучеников и припомним, что тогда делали на защиту гонимой Церкви, то прежде всего пред нами выступает целая защитительная, по отношению к гонимой Церкви, литература, так называемая апологетическая. В ней целый ряд апологий – защит, которые нарочито писались и подавались на суды, на коих обвинялись христиане, и вручались в руки самим гонителям. Защитники христиан (как Тертуллиан) и сами гонимые (как священномученник Игнатий Богоносец) обращались к гонителям не только со словом защиты, но и с словом горькой для гонителей правды, с словом обличения к высшим властям. А верующие христиане окружали гонимых своею любовию и сочувствием, громко свидетельствуя о своем с ними духовном единении, иногда выражали готовность разделить участь страдальцев… Найдем и мы мудрость и мужество противостоять гонителям, ибо с нами и за нас будет Истина всепобеждающая»^[714].