Онлайн книга «Ледяной отец подруги»
|
Я почувствовала, как внутри меня что-то сжалось. У меня никогда не было дня рождения, о котором забыли бы. Мама пекла торт даже тогда, когда денег хватало только на муку и яйца. Папа дарил мне книги — старые, с барахолки, но с надписями на форзаце: «Моей Ясе, самому яркому огоньку». — Подожди, — сказала я и полезла в сумку. У меня не было подарка. Не было торта. Но на дне сумки завалялась шоколадка «Алёнка», купленная утром в автомате за тридцать рублей, и маленькая свечка, оставшаяся с прошлого Нового года — я носила её как талисман. Я воткнула свечку в шоколадку, зажгла зажигалкой и протянула Эрике. — С днём рождения, — сказала я. — Загадай желание. Она смотрела на эту нелепую конструкцию — мятая фольга, кривая свечка, огонёк, дрожащий в сквозняке, — и я думала, что она рассмеётся. Или обидится. Или скажет, что это жалко. Но Эрика закрыла глаза, загадала желание и задула свечу. А потом сказала: — Спасибо, Ярослава. Это был первый раз, когда она произнесла моё имя целиком. Не «Яся», не «эй, ты», а «Ярослава» — с ударением на втором слоге, мягко, почти нежно. В ту ночь мы не спали до рассвета. Эрика рассказывала — сбивчиво, с паузами, с горечью — о своей жизни. О матери-модели, уехавшей в Италию, когда Эрике было семь. Об отце, который заваливал её деньгами, но не мог найти десять минут, чтобы спросить, как дела. О золотой клетке, в которой она задыхалась с детства. О том, что общага — это её побег, её попытка доказать, что она не просто «дочка Вольского», а живой человек. — А ты? — спросила она под утро, когда небо за окном начало розоветь. — Почему ты здесь? — Потому что я хочу стать журналисткой, — сказала я. — Потому что у меня есть голос, и я не хочу его потерять. Эрика улыбнулась. Настоящей улыбкой, не той глянцевой маской, которую она носила в университете. — Ты странная, Морозова, — сказала она. — Но, кажется, ты мне нравишься. Глава 6. Та самая ночь Ярослава Декабрь. Город накрыло снегом, и он стал похож на торт, посыпанный сахарной пудрой, — красивый снаружи и холодный внутри. Моя жизнь вошла в колею: лекции днём, библиотека вечером, «Неон» по пятницам и субботам. Эрика и я стали чем-то средним между подругами и сожительницами по камере. Мы не были близки — она всё ещё держала дистанцию, всё ещё надевала маску, выходя за порог общежития, — но по вечерам, когда мы оставались вдвоём, лёд таял. Она рассказывала мне о книгах, которые читала (Набоков, Сэлинджер, Бродский — я чувствовала себя необразованной дурой рядом с ней), я рассказывала ей о маме, о берёзовой роще, о Пашке Куликове, и она смеялась — настоящим, живым смехом, от которого у неё морщился нос. В ту пятницу, тринадцатого декабря, я не хотела идти на смену. Тело ломило от простуды, голова гудела, и я мечтала только о горячем чае и одеяле. Но Гена позвонил в пять вечера и сказал, что две девочки заболели и, если я не выйду, он найдёт кого-то другого и больше не позовёт. Я проглотила парацетамол, натянула форму и поехала в «Неон». Клуб был переполнен. Корпоративы, предновогодние вечеринки, толпы пьяных людей в мишуре и колпаках. Воздух был густым, как сироп, — алкоголь, духи, пот, дым. Я носилась между столиками, разнося коктейли, и чувствовала, как простуда сжимает горло железными пальцами. |