Онлайн книга «Ледяной отец подруги»
|
Я заглянула через плечо в гостиную и увидела, как Даня сидит на полу посреди россыпи деревянных кубиков, с гордостью указывая на кривую, шаткую, совершенно неустойчивую конструкцию из четырёх кубиков, которая держалась на честном слове и на детской вере в чудеса. Его тёмные глаза сияли, щёки раскраснелись, кудри растрепались, и он был так похож на Стаса в тот момент на крыше небоскрёба, когда тот показал мне город и сказал: «Всё это — для тебя», — что у меня защипало в носу. Эрика, сияющая, повзрослевшая, невероятно красивая в своём простом льняном платье и с загаром на носу, сидела рядом с ним на ковре, поджав ноги, и искренне, без тени иронии, без капли снисходительности, восхищалась каждым его движением. — Даня, это же шедевр! — Восклицала она, прижимая руки к груди с таким восторгом, будто перед ней стоял Тадж-Махал, а не четыре кривых кубика. — Ты настоящий архитектор! Лучше Матвея, честное слово! Не говори ему, но ты строишь гораздо красивее! — Я!!! — Подтвердил Даня с полной серьёзностью, кивнув так важно, что его кудри подпрыгнули, и Матвей, сидевший в кресле с бокалом вина, поперхнулся и закашлялся, а Эрика показала ему язык, и Даня повторил за ней, и все трое рассмеялись, и этот смех — детский, взрослый, живой, настоящий — наполнил дом теплом, как камин, как солнце, как любовь. Она стала для него лучшей крестной матерью на свете. После того, как мы прошли практически через ад — через крики, через ненависть, через месяцы молчания и ледяного отчуждения, — Эрика вернулась в нашу жизнь не просто подругой, не просто дочерью Стаса, а родной душой, без которой наш мир был бы неполным. Она научила Даню говорить слово «тетя» раньше, чем «мама», и я до сих пор не простила ей этого. Она привозила ему подарки, от которых у меня седели волосы — электрические машинки, барабаны, набор юного химика для двухлетнего ребёнка, — и Стас каждый раз ворчал: «Опять эта сумасшедшая балует ребёнка», но я видела, как он улыбается, когда Эрика подбрасывает Даню к потолку и тот визжит от восторга. Она стала той тётей, о которой мечтает каждый ребёнок, — весёлой, дерзкой, безумной, готовой в три часа ночи приехать с пиццей и мороженым, потому что «малыш грустит, я чувствую», — и Даня обожал её так, что при виде её машины во дворе бросал все игрушки и бежал к двери, крича: «Тётя Эя! Тётя Эя!» — коверкая её имя так мило, что у Эрики каждый раз наворачивались слёзы. Сзади подошёл Стас. Я не слышала его шагов — он научился двигаться бесшумно за годы, проведённые в мире, где каждый шорох мог стоить миллионов, — но я почувствовала его. Почувствовала, как изменился воздух за моей спиной, как стало теплее, как привычный, родной, до боли знакомый запах его парфюма — сандал, кожа, капля дыма — окутал меня, как одеяло, как объятие, как дом. Его сильные руки привычно и надёжно легли мне на талию. Не торопливо, не жадно, как в те первые месяцы, когда мы не могли надышаться друг другом и каждое прикосновение было голодным, отчаянным, на грани боли, — а спокойно, уверенно, с той глубокой, укоренившейся нежностью, которая приходит только после лет, прожитых бок о бок, после бессонных ночей у детской кроватки, после ссор из-за пустяков и примирений, которые слаще любого первого поцелуя, после тысяч утренних кофе, выпитых вместе на этой самой террасе, когда город внизу ещё спал, а мы уже не спали, потому что Даня решил, что пять утра — идеальное время для пробуждения. |