Онлайн книга «Ледяной отец подруги»
|
Мы стояли на террасе загородного дома, окружённого сосновым бором. Этот дом Стас построил для нас на второй год после свадьбы — не тот холодный, стерильный пентхаус в центре, где каждая стена кричала о деньгах и одиночестве, а настоящий, живой, тёплый дом из дерева и камня, с большими окнами, с камином в гостиной, с скрипучими половицами на втором этаже и с террасой, выходящей на озеро, в котором по вечерам отражались звёзды. Сосны обступали его со всех сторон — высокие, тёмные, вековые, — и их смолистый запах смешивался с ароматом жасмина, который я посадила под окнами в первое лето, и с запахом шашлыка, который доносился из беседки, где Виктор — всё тот же молчаливый, непробиваемый Виктор — жарил мясо для гостей, бормоча себе под нос что-то недовольное про «слишком много перца». Воздух был тёплым, бархатным, напоённым ароматом нагретой хвои и летней ночи. Над озером клубился лёгкий туман, луна висела над соснами, огромная, медная, нереальная, и её свет ложился на воду серебряной дорожкой, по которой, казалось, можно было уйти пешком прямо в небо. Где-то вдалеке стрекотали кузнечики, пела иволга, и этот звук — простой, деревенский, забытый с детства — вызывал у меня такую тоску по дому, по маме, по той жизни, которая осталась позади, что я невольно улыбалась, потому что знала: мама приедет завтра. И папа. И привезут с собой банку маринованных огурцов и коробку пирожков с капустой, и мама будет охать над моими шторами, а папа молча обойдёт весь дом и скажет в конце: «Крепкий. Хороший дом. Надёжный», — и это будет высшей похвалой из всех возможных. Из гостиной доносился звонкий, колокольчиковый смех. Тот самый смех, от которого у меня каждый раз сжимается сердце — не от боли, а от такого переполняющего, такого оглушительного счастья, что я физически не могу его вместить и боюсь, что однажды просто лопну, как воздушный шар. Смех нашего сына. Нашего маленького, невозможного, совершенно невероятного сына, который появился на свет два года назад, в мартовскую метель, и закричал так громко, что Стас, стоявший у окна родильного отделения, потом признался мне, что у него подкосились ноги и он сел прямо на пол в коридоре, и медсёстры думали, что ему плохо. Эрика и её муж Матвей играли с нашим двухлетним Даниилом. Матвей — высокий, рыжий, вечно улыбающийся архитектор, с которым Эрика познакомилась в горах, в том самом домике на склоне, куда она уехала после нашего с ней разрыва, и который, как выяснилось, проектировал его друг. Эрика потом говорила мне, что это была самая большая ирония в её жизни: она уехала в горы, чтобы сбежать от мужчин, а нашла там того, с которым хочет провести всю оставшуюся жизнь. Они поженились через год после нас — тихо, скромно, на том же берегу озера, в той же белой церкви, — и я была её подружкой невесты, и мы обе плакали так, что священник растерялся и не знал, продолжать ли ему церемонию или подождать, пока мы утонем в собственных слезах. Даня — маленькая копия Стаса. Каждый раз, когда я смотрю на него, у меня перехватывает дыхание от этого поразительного, почти мистического сходства. Те же тёмные, серьёзные, не по-детски глубокие глаза, в которых уже читается тот самый вольский стержень, та самая несгибаемая воля, которая пугала деловой мир столицы задолго до его рождения. Тот же упрямый подбородок, который он выставляет вперёд, когда ему что-то не нравится, — точь-в-точь как его отец, когда тот не согласен с условиями контракта. Та же привычка хмурить брови, когда он сосредоточен, — одна морщинка между бровей, маленькая, смешная, но такая узнаваемая, что Эрика однажды сказала: «Если бы я не знала, что он твой, я бы решила, что Стас клонировал себя в миниатюре». Но волосы у Дани мои — густая, непослушная, совершенно неуправляемая копна каштановых кудрей, которая торчит во все стороны, как одуванчик, и не поддаётся ни одной расчёске, ни одному гелю, ни одной бабушкиной хитрости. Мама говорит, что это Божья кара Стасу за его гордыню: «Пусть помучается с кудрями. Его-то волосы лежат идеально, а у внука — на голове гнездо. Справедливость!» |