Книга Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время, страница 40 – Ласло Ф. Фёлдени

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.ec

Онлайн книга «Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время»

📃 Cтраница 40

Фотография тоже зародилась и стала обретать все бо́льшую популярность по мере того, как этот тип рассеянного зрения делался все более преобладающим. С некоторым преувеличением можно сказать: не фотография способствовала созданию моментальных снимков, а наоборот – распространение видения, подобного моментальному снимку, способствовало изобретению фотографии. После открытия Дагера потребовалось менее полутора десятилетий, чтобы в начале 1850-х годов, благодаря открытию Фредериком Скоттом Арчером коллодионного процесса, моментальные снимки стали технически возможными и таким образом миссия фотографии стала «выполнимой». Дега интересовал не сам по себе моментальный снимок, а то, какое место он занимает в мире визуальных эффектов. Фотографию он любил, но мнения о ней был невысокого. «Фотография – это моментальность и ничто иное»[133], – писал он в ноябре 1872 года. Чего ему не хватало в фотографии, так это структурированности, которая, однако, производила бы впечатление бесструктурности – как на картине, изображающей площадь Согласия. Камера никогда не смогла бы наколдовать изображение, подобное картине Дега. Картина Дега выглядит как моментальный снимок, но это тщательно выстроенная работа, впечатление мгновенности здесь – результат длительного процесса. Художник как бы указывает невидимым пальцем: вот, таков моментальный снимок. Это как бы подрывает собственные основания – без того, чтобы подвергать опасности спонтанную красоту изображения. Племянница Дега Жанна Февр вспоминала: «Дядя полностью отдавал себе отчет во всей ущербности этого искусства (то есть фотографии). Камера – это всего лишь механический глаз. Самая большая его ошибка в том, что он не чувствует различий и не понимает происходящего. Он не может создать ни смысла, ни стиля. – Но затем она добавила: – Дега как фотограф сделал фотографию способной к пониманию. Он превзошел всех ведущих фотографов, сделав фотографию интеллектуальной»[134]. Картина, изображающая площадь Согласия, – интеллектуальная фотография.

Интеллектуальная фотография

Когда Дега создавал свои монотипии, фотография не особенно его интересовала; его монотипии были фотографичны и без того, независимо от нее. Множество интеллектуальных изображений. Сплошь моментальные «снимки» (то есть отпечатки). Некоторые – цветные; цвет в них обеспечивает переход от характерного для монотипий черного в другой мир, в мир прозрачности – туда, где рассеивается материя, исчезает тяжесть; где все парит, легкое и летучее, свободное от закрепленности и замкнутости; где все открыто и не завершено, потому что незавершимо; где все говорит о сиюминутности, уловимой только «здесь и сейчас». В тот исключительный момент, когда человеку кажется, будто он способен освободиться от ограничений и времени. От тяжести своей жизни.

Монотипии, состоящие из сотен оттенков, переходных от черного к белому, показывают, что тяжести жизни не сбросить. Все это – простые снимки: размытое лицо, женщина, лежащая на кровати, крона дерева, девушка, расчесывающая волосы, балерина, поднимающая ногу, угол комнаты, мужчина в черной шляпе и женщина, стоящая к нему спиной, берег реки, профиль, обдуваемые ветром деревья. И женщины. Женщины, которые моются, раздвигая ноги, и темнеют их черные волосы, они моют над тазом ягодицы или гениталии, лежат в полуобмороке от оргазма, прислоняются друг к другу, погружаются в ничто. Возникают из оттенков между черным и белым. Их темнота сияет. При этом, конечно, в них есть и нечто глубоко подавляющее. Но причина этому – не социологические или психологические толкования самой их темы или проживаемых ими ситуаций, – все дело в окружающей их среде, в тяготеющей надо всем черноте. На многих картинах заметно, что Дега указательным или большим пальцем размазывал краску по пластине, как если бы он оказывал тьме и телесное сопротивление. Тело Дега, давно мертвое, чувствуется через эти монотипии. Мир чернеет на них так же, как на рисунках, литографиях и черных картинах Гойи. Эта чернота тоже часть мира XIX века – той, казалось бы, веселой, ослепительно-безоблачной belle époque[135] конца XIX века. Дега видел это наваждение красоты, – отсюда исключительная его популярность вплоть до наших дней, – но видел и тьму, клубящуюся в ее глубине. На монотипиях вместо девочек и беззаботных балерин на первый план выходят «балетные крысы» и проститутки – не соблазнительные фривольные женщины, а вульгарные, уродливые, вызывающие тревогу. Проститутки на этих картинах олицетворяют не наслаждение, а угрожающую силу. Иногда они приседают над биде, чтобы подмыться, иногда обнажаются, но ничего порнографического в этих картинах нет. Сексуальность предстает здесь в перспективе смерти.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь