Онлайн книга «Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время»
|
Демократичные виды Дега поместил фигуры двух мужчин в одном пространстве не только из-за личной дружбы с ними. Он был многим обязан им обоим и в отношении своего искусства. Именно виконт Лепик, прогуливавшийся со своими дочерьми, в это время, в 1870-х, познакомил Дега с секретами монотипии. Краску нужно было нанести на металлическую пластину кистью, каким-либо другим приспособлением или даже пальцем, а затем поместить пластину вместе с наложенной на нее впитывающей бумагой под пресс. Картина, полученная таким образом, в отличие от современных техник репродукции, изготовлялась в единственном экземпляре. Более того, невозможно было знать заранее, каким будет перенесенное на бумагу изображение – это становилось ясно лишь после того, как картину достанут из-под пресса. Изменить ее было уже невозможно, разве только что-нибудь добавить. Весь процесс напоминал калотипию Тальбота, в которой нужно было наколдовать с негатива позитивное изображение, изменить которое было уже нельзя. Дега был полон энтузиазма: хотя краску на пластину наносил он сам, конечный результат отчасти зависел от механического устройства. Фотографией он, вероятно, интересовался по тем же причинам. По настоянию другого человека, изображенного на картине, Людовика Халеви, Дега уже давно приобрел фотоаппарат. Отправляясь в гости, он нередко испытывал терпение присутствующих, заставляя их сидеть или стоять неподвижно до четверти часа. Это были инсценированные «мгновения». С другой стороны, его картины, часто обладающие фотографическим эффектом, напоминают не постановочные фотографии, но в буквальном смысле – как писал художник Макс Либерман – «прежде всего производят впечатление моментальных снимков»[120]. Это касается не только его картин, изображающих танцовщиц, но и той, где изображена площадь Согласия. Подобная картина запечатлевает зрелище таким образом, что, по видимому, не делает различия между существенным и несущественным, случайным и важным, представляя все как равное – подобно тому, как человек, бесцельно идущий по улице, ни на что не обращает внимания, но тем не менее многое замечает. Он ничему не придает особого значения, и хотя все обстоятельства влияют на то, как он чувствует себя в той или иной ситуации, каково его самовосприятие, как складывается «атмосфера» момента, выделить что-либо из миллионов явлений он не может. В 1886 году Дега писал в письме Анри Руару, французскому художнику и коллекционеру произведений искусства: «Мы должны продолжать изучать все: маленькие и большие корабли, передвижения людей по воде и по суше. Именно движение вещей и людей отвлекает и даже утешает человека, насколько его возможно утешить, когда ему так грустно. Если бы листья на деревьях не шевелились, как печалились бы деревья, а вместе с ними и мы»[121]. Взгляд Дега – взгляд камеры. Подобно тому как камера фиксирует случайные явления, которых фотограф может и не заметить, Дега был особенно чувствителен к случайным движениям, жестам, которые выглядят непроизвольными, к спонтанным ситуациям. В упомянутой книге Дюранти Дега имел возможность прочитать совпадающие с этим мысли (но возможно и то, что изначально это были его собственные слова): «Если мы предположим… что в некоторый данный момент можем сделать цветную фотографию интерьера, то получим идеальное сходство, типичное и истинное выражение, все вещи будут передавать одно и то же настроение»[122]. Подобно фотокамере, он запечатлел на своих картинах многое из того, чего не замечал, точнее, о чем не подозревал, что он это замечает. То, что Вальтер Беньямин позже назовет «визуальным подсознанием», играет в картинах Дега важную роль. Часто они производят такое впечатление, будто художник был всего лишь механическим фиксирующим устройством, которому зрелище так же чуждо, как объективу камеры. В своей книге «Карандаш природы», опубликованной в 1844 году, описывая фотографию, на которой изображено множество дымоходов на парижских крышах, Тальбот сформулировал это так: «Целый лес дымоходов окаймляет горизонт, поскольку устройство фиксирует все, что видит, и, несомненно, нарисовало бы верхушку трубы или трубочиста с той же беспристрастностью, что и Аполлона Бельведерского»[123]. Фотография не просто механически фиксирует, она делает все в равной степени значимым – она демократизирует зрелище, изображаемые явления. Однако в этом, как и в демократии, опасность хаоса кроется в той же степени, что и возможность установления порядка. Сказанное Алексисом де Токвилем о современной демократии применимо и к фотографии, демократизирующей видение. По мере увеличения количества изображений зрение вырождается – вплоть до того, что придет время, когда обступающим нас изображениям мы будем верить больше, чем собственным глазам. Живопись и фотография Дега подобны взгляду фланера: его взгляд целеустремлен, но в то же время непреодолимо рассеян. |