Онлайн книга «Элегии родины»
|
— Риаз Ринд, – сказал он с теплой доброжелательностью. И когда он повернулся высказать актерам свои поздравления, меня поразило в нем что-то гномье, несмотря ни на относительную его молодость и адекватный рост, – да и пробивающаяся щетина на нижней половине лица никак не сошла бы за бороду. Не могу сказать, не костюм ли это скрывал непропорциональную ширину, создающую яркое впечатление надежной солидности. — Я два года работал у «Скаддена и Арпса», – сказал Риаз, обернувшись ко мне. Именно в этой нью-йоркской юридической фирме работал мой главный герой, хотя, естественно, я ей дал другое название. – И я все знаю про то, через что пришлось пройти вашему герою. Но какова игра! Я понятия не имел, что Ашраф такой хороший актер. – Он обернулся к остальным: – Он здесь? Я бы с удовольствием его поздравил. — Еще у себя в гримерке, – недовольно ответила Эмили – актриса, играющая в пьесе белую жену Ашрафа, имеющую самые лучшие намерения. – Лосьон с ног снимает. Я объяснил Риазу, что Ашраф перед спектаклем накладывает увлажнитель – в первом действии почти все время в трусах и всегда волнуется, чтобы его ноги цвета умбры не казались слишком пепельными. От этого не раз задерживалось поднятие занавеса в начале. — Да, ноги у него отлично выглядят, – сказал Риаз. Эмили посмотрела на него, склонив голову набок, и густая путаница рассыпавшихся после спектакля волос стала похожа на каштановую швабру. Я подумал, что вижу, как она отметила то же интересное притяжение, не имеющее очевидного источника. — Я вас перебила; повторите, пожалуйста, как вас зовут? — Риаз. Риаз Ринд. — А меня Эмили. — Очень приятно, Эмили. Еще раз скажу – какая удивительная работа! Я серьезно. — Вы не могли этого не сказать, но все равно спасибо. — А как вы определили, что это у Скаддена? – спросил я. — Наверняка это могли бы быть еще полдюжины юридических фирм города, – ответил он. – Но партнер, наезжающий на стажера насчет Израиля… Я там был, я эту сцену видел. Ушел оттуда за пять лет до одиннадцатого сентября, так что мне не было настолько плохо. Но письмена на стене уже были. Я все подсчитал – и ушел. — Подсчитали? – спросила Эмили. Он быстро оглядел комнату, будто замеряя нашу возможную реакцию на то, что он собирался сказать: — Поддержка Израиля была негласным правилом. Вот так, как это в вашей пьесе. Я даже подумал, не работали ли вы там сами – или знали оттуда кого-нибудь. — У меня есть друг, – ответил я. – Который вообще-то еврей. Он кивнул: — Это было ясно. Никто там не продвинется, если у него есть хоть что-то напоминающее чуть отклоняющуюся точку зрения на Израиль. «Чуть отклоняющаяся» – это значит «хоть в чем-то критическая». В смысле, если вы не еврей. И даже если еврей. — Вы мне будете рассказывать, – фыркнула Эмили, подняв стакан с виски в пародии на тост. Никто не засмеялся. — Но… я в том смысле, что у нас у всех есть взгляды, которые мы обсуждать не готовы. Так ведь? У меня, я знаю, есть. — Что я терпеть не могу мужчин? – сказала Эмили, отпивая из стакана. Риаз улыбнулся: — Это жестко. — Хм. Если бы я только могла говорить это чаще. Ее заинтересованный взгляд задержался на нем. — Всех мужчин? Да, Эмили? – спросил раздраженный голос. Это был тощий, давно страдающий Эндрю, один из актеров спектакля, лысеющий британец с кривыми зубами. На первых репетициях он запал на Эмили, и после случившегося у них однажды, по слухам, быстрого контакта в перерыве репетиции, стал забрасывать ее потоком все более холодно встречаемых стихов. (Я их видел, они были ужасны). Она просила его перестать, но он не переставал. Пришлось вмешаться режиссеру и пригрозить его уволить. – И даже собственного отца? |